Опухоль

И вот уже здесь, в Мюнхене, годам к двадцати пяти, у меня начались регулярные головные боли. Спал я тоже с трудом — постоянно стучало в висках, храпел я так, что наутро болело небо. Как будто этого было недостаточно, все чаще я ловил себя на мысли, что у меня слегка приоткрыт рот, словно я олигофрен какой-то — воздуха, вдыхаемого носом, совсем не хватало. И вот, однажды, придя к врачу, я выяснил, что мне необходима операция. Искривленная перегородка продолжала расти, был немалый риск, что одной из ноздрей я лишусь, а хрящевая ткань напополам с костью изуродует меня до неузнаваемости, разрастаясь мерзким нарывом прямо у меня на лице. Честно скажу — семье пришлось меня поуговаривать — все-таки это была моя первая в жизни операция, по крайней мере, в сознательном возрасте. Но все уверяли меня, что немецкие больницы не имеют ничего общего с тем, что я видел в России, что операция плевая, и вообще — нельзя запускать свое здоровье. Так, подгоняемый напутственными речами, я оказался на аллее, ведущей в Гросхадерн.

Больница была просто громадной. Мне еле хватало глаз, чтобы объять ее размеры — она вздымалась этакой хромированной стеной над больничным парком, разрасталась в сторону уже более приземистыми парковками, станцией скорой помощи, приемной и достроенными недавно хирургическими отделениями, что нависали на колоннах прямо над столовой для персонала в парке. Я почти устал, идя по коридору до отделения G, в которое мне дали направление. К тому же сумка от ноутбука у меня слишком тяжелая и неудобная — плечо мне тянуло вниз так, будто меня перекосил ДЦП. На двенадцатом этаже меня встретила медсестра и показала палату, предложив располагаться. Палата была просторная и уже как будто обжитая — тут книга на прикроватном столике, там букет цветов в вазе, наушники на подушке. Сложив вещи в шкаф, я запер его на простенький чемоданный замок в четыре цифры, я начал осматривать свою новую обитель на ближайшие четыре — пять дней.

Первое, что бросилось в глаза — это широченное окно, выходящее на парк. Впрочем, внимание мое привлек не вид на кроны деревьев, и не старики, выгуливающие мочеприемник под августовским солнцем. Ни облачка не было на небе и с нарастающим удивлением, я осознавал, что вдалеке, но очень ясно, как на фотографии видны Альпы. Серый хребет будто подводил границу города, черту, где заканчивались владения человека. Правда, мне, как представителю своего поколения, прежде всего хотелось узнать, есть ли в больнице Интернет. Разумеется, беспроводной связи не было. К счастью, предполагая такой расклад, я успел накачать себе несколько хорроров, пару сезонов любимых сериалов и, конечно же, у меня был еще не пройденный «Ведьмак». А на общение должно было хватить и мобильного интернета.

В палате места было на троих, однако, кровать посередине оставалась покрыта полиэтиленом — значит, пациентов здесь всего двое. Сам я расположился у кровати поближе к окну и маленькому, какому-то жлобскому столику. Кровать же моего соседа располагалась у шкафчиков и двери в туалет — маленький закуток с унитазом и раковиной, расположенными так, что можно было, извиняюсь, «сидеть» и мыть руки одновременно.

Очень скоро — в течение получаса меня забрал врач — молодой парень, чуть старше меня. Пройдя стандартные анализы, я был направлен на «консилиум». Ощущение от «консилиума» было странным — все со всеми разговаривают, но только не со мной. Впрочем, центром разговора являлся я — мне давили на нос, тянули его в разные стороны, заглядывали в горло, даже дули. Самое, впрочем, неприятное ощущение запомнилось сильнее других.

Задумывались ли вы когда-нибудь, насколько глубоко можно засунуть человеку в нос вязальную спицу? Ответ прост: целиком. Это было, наверное, самое мерзкое из того, что я когда-либо испытывал — холодная металлическая трубка сначала вошла в ноздрю, потом застопорилась, но старенький доктор, чем-то похожий на писателя Чехова, что-то крутанул, слегка надавил, и тут я испугался, что сейчас мне проткнут мозг — проталкивая какие-то сгустки, расширяя мою плоть, эта спица ушла в мою голову целиком. От боли из глаз моих потекли слезы, поэтому я не видел, что за изображение вывел пожилой двойник Антона Павловича на стену, при этом изъясняясь малопонятными терминами.