Осознавая связь

Из разговоров служащих станции по отлову бездомных животных я узнал, что всех кошек и собак, пойманных при облаве, сегодня же усыпят, чтобы не тратиться на корм. Если бы кошачье горло могло выть, я бы завыл. Я не мог смириться с тем, что нашу ласковую кошку-мать сегодня убьют, что вот-вот ее не станет, что никогда больше я не услышу ее горловое мурчание, не почувствую ее шершавый, словно наждачка, но такой ласковый язык, что не уткнусь ей в теплое и пушистое пузо. Я был раздавлен этой жестокостью тех, к кому сам еще недавно с гордостью причислял свой вид.

Ослепленный болью и пониманием происходящего, во мне смутно билась мысль, что сейчас бездомных животных усыпляют гуманно, что всего один укол и страдания прекратятся, но еще одна фраза, брошенная проходившим мимо работником, сокрушило все надежды на то, что наша кошка-мать не будет мучиться долго.

«Пойду, приготовлю газовую камеру» — походя бросил человек и я захлебнулся от горя, боли и невозможности что-то изменить.

Моей ласковой матери не было дано даже уйти без боли. Я знал, что такое эти камеры — животные задыхаются в них, страдают и испытывают такие мучения, что куда там самым изощренным фашистским палачам! Человек, умирающий от рук другого человека, хотя бы может защитить себя, он может хотя бы осознать, за что его убивают и если не примириться, то хотя бы понять. А что могут понять животные, которых умерщвляют всеми способами, какие только придумал жестокий и извращенный разум человека?

Человек, человечность, разум — эти слова, призванные отличать нас от животного царства сейчас казались мне насмешкой. Что хорошего может принести человечность, если она исходит от зверя более жестокого, чем все хищники Земли? Что это — подмена понятий или переоценка прожитого опыта сейчас вопила и взрывала мне сердце дикой неуемной болью? Мое тело было не предназначено для таких эмоций и я снова отключился.

Пришел в себя я в железной коробке, набитой испуганными и воющими от страха кошками. Я понял, что вот-вот будет кончена моя третья жизнь, так толком и не успев начаться. Я вздохнул, свернулся калачиком, насколько этого позволяла обстановка и стал ждать смерти. Я не обращал внимания на вопли, стоны и толчки моих соседей по несчастью. Я ждал. Что ж, если в этом и заключается наказание за то, что я был человеком — я приму его. Я абсолютно его заслуживаю.

Песец

Больно, Боже милостивый, как больно! Болит все тело, каждая клеточка! Чтобы хоть немного отвлечься, стараюсь вспомнить, кто я.

Воспоминания подобны прибою: иногда я вижу картинки прошлых жизней, включая эту, а иногда боль захлестывает меня и все вокруг смешивается в такой хоровод страха, дурноты и бессилия, что боль — это все, что есть у меня.

Я родился в темной норе, вырытой дружным семейством песцов. У меня было семь братьев и сестер. Едва оторвавшись от мамкиных сосцов, мы стали выползать из норы под бдительным надзором обоих родителей. Отец показывал, как нужно ловить леммингов и мышей, мать вылизывала наши перепачканные землей и травой шкурки. Братья и сестры любили играть со мной из-за моей способности выдумывать все новые забавы и шутки. Мы были очень дружной и веселой семьей.

За проделками и учебой незаметно прошло лето, за ней осень, а потом неожиданно пришла зима. Кругом было множество сугробов по самую макушку, но мы резвились на этом невиданном доселе белом и слепящем приволье. Хвастались друг перед другом новой пушистой белой шубкой и присматривались к парням и девчонкам из соседней стаи.

Впервые за долгое время я был абсолютно свободен и счастлив! Я бегал, где хотел, ел, когда хотел, спал и играл, когда хотелось. Я был сам себе хозяином. Этот год я буду всегда вспоминать, как самый счастливый и беззаботный!

Вслед за зимой вернулась весна, и я впервые влюбился в очень милую и скромную самочку из дальней стаи. Я как мог, ухаживал за ней — носил леммингов, фанфаронил пушистой шубкой, дрался с другими самцами, а она, игриво и смущенно прикрывала хвостом нос, но я видел огонек интереса в ее глазах! Через месяц активных ухаживаний она стала моей! И вот, спустя почти два месяца, у меня закопошились свои собственные детки! Как мы были счастливы с моей Пушинкой!

Я впервые смог вернуть все то, чем так щедро одаривали меня все мои предыдущие матери! Я бы носил всех шестерых своих щенков в пасти, на землю бы не спускал, если бы они там помещались! Мы с Пушинкой были самыми нежными и заботливыми родителями и супругами. Я очень любил, улегшись в нашей теплой и сухой норе, после дневных трудов и хлопот, вылизывать мою мягкую жену, показывая ей, как я счастлив! Наши дети спали рядом, свернувшись мягкими комочками, посапывали, иногда взлаивали, выплескивая нерастраченную за день энергию. Так прошло второе лето моей жизни.