Отличие верескового меда

— Как мне не хватало ваших объятий, Ватсон, — отстранившись, тихо признался он. — Вы готовы были отдавать мне свою дружбу, но мне безумно хотелось получить большее. Я боялся обнять вас лишний раз не потому, что не чувствовал на это права, а потому, что каждое прикосновение к вам напоминало мне, что я никогда не получу того, что насытит голод, поселившийся во мне. Эта жажда сжирала меня ежедневно, и я самому себе казался глупцом, длящим агонию.

— А я, как всегда, сделал неправильные выводы, — вздохнул я.

— И только ваше неприязненное отношение к моему восхищению Ирэн Адлер неожиданно дало мне надежду, — продолжил Холмс. — Надо заметить, восхищался я ей совершенно искренне, и вообще эта особа заставила меня пересмотреть отношение к женскому полу. Увидев вашу реакцию, я, с одной стороны, захотел проверить, действительно ли ваша ревность была только дружеской, или вы оказались по ту же сторону баррикад, но не осознавали свои чувства. С другой стороны, это была попытка воспользоваться старым как мир способом и раздуть ревность, перерождающуюся в более сильное чувство. Я выпросил у короля фотографию и всячески провоцировал вас, эгоистически радуясь каждому вашему выпаду. Увы, моим надеждам было не суждено сбыться. В тот день, когда вы распекали меня особенно сильно и, по моим расчетам, вот-вот должны были задуматься над собственным поведением, на Бейкер-стрит неожиданно приехала мисс Морстен. Представьте себе всю глубину моего отчаяния, когда вы так увлеклись ей, что в какие-нибудь три дня сделали ей предложение.

Я застонал.

— Я был таким дураком, Холмс, — сказал я.

— Вы очень старались быть порядочным человеком, Ватсон, — возразил он, — а в этом нет ничего дурного.

— Значит ли случившееся между нами, что мы оба стали непорядочными людьми? — с печалью спросил я.

— Полагаю, друг мой, это зависит от того, какое значение вы вкладываете в слово «порядочный». Соблюдение моральных норм? В Англии нас, несомненно, осудили бы, но во Франции отнеслись бы иначе… — он замялся.

— Да ведь так можно оправдать любой грех, Холмс! — воскликнул я, воспользовавшись паузой. — Какие-нибудь каннибалы на Андаманских островах, может быть, до сих пор едят людей…

— Ваше замечание в целом справедливо, мой дорогой друг. Но, если рассматривать в частности — если мы возьмем, например, тенденции французского общества, — то нет оснований полагать, что разрешение гомосексуальных связей имеет для этой страны хоть сколько-нибудь губительное значение. Фрейд, например, вообще считает, что все люди изначально бисексуальны, то есть в них заложено влечение к обоим полам. — Холмс помолчал немного, видимо, давая мне время вникнуть в его слова. — Что еще есть порядочность? Выполнение обещаний? Насколько я знаю, вы всегда старались их выполнять. Жизнь по совести? В этом отношении вы всегда были на голову выше меня, Ватсон. Вспомните только ваше возмущение, когда я рассказал вам, что обручен с Агатой, горничной Милвертона. Честность по отношению к другим? Но какое отношение то, с кем вы проводите свой досуг, имеет для жизни постороннего человека? Разве что для какой-нибудь девушки, которая вознамерится закадрить вас, считая свободным. Но, полагаю, вы уже достаточно взрослый и опытный человек, чтобы не поощрять ее. Если только, — он помрачнел, — нас снова не попросит о помощи какая-нибудь прекрасная дама.

Я сжал его руку, утешая.

— Это всегда были только вы, Холмс. И, если бы мы жили в другом обществе, мне не потребовалось бы столько лет, чтобы в этом признаться.

— Еще скажите, что не любили вашу жену! — сердито сказал он, и на секунду мне захотелось ему врезать — так я обиделся за Мэри, но потом смягчился: во-первых, он и сам уже понял, что сказал, и весь словно сжался, ожидая моей реакции; во-вторых, это напомнило мне и другие времена, когда ревность делала его беззащитным.

— Любил, — ответил я, и это тоже было честно. — Мэри была лучшей женщиной, которую я знал, и я никогда ее не забуду. Но, хоть мне и больно оттого, что так вышло, я рад, что мне не пришлось ни ломать ей жизнь, ни всю жизнь ее обманывать. Трудно представить тот ужас, в котором я бы жил, если бы мне не удалось забыть вас.

Теперь уже он сжал мне руку:

— Простите, дорогой друг. Простите меня. Я не должен был так топтаться по вашему горю. Надеюсь, что мой страх потерять вас извинит меня в ваших глазах. Я до сих пор не могу поверить, что вы здесь, со мной, что больше нет барьеров, разделяющих нас.

— Ах, я и сам не могу в это поверить! — воскликнул я.

Мы поцеловались, и, когда уже стало не хватать воздуха, я отстранился и вжался носом в его плечо, вдыхая аромат его кожи. Рука Холмса скользила по моей спине, вызывая волны мурашек. Я чувствовал, что еще немного, и мое обещание поменяться будет выполнено тотчас же, но боялся, что у меня попросту не хватит сил.

— Холмс, а что дальше? — чуть отодвинувшись, спросил я.