Отступник

Я не обратил на него внимание. Не привыкать.

Мы прошли в комплекс, мимо постов охраны — все они точно также были полностью укомплектованы — и отправились к Залу Выступлений. Может это что-то говорит о складе ума чародеев, потому что это место было названо — Зал Выступлений, а не Зал Слушаний или аудиторией. Хотя это и было аудиторией: ряды каменных скамей полным кругом поднимались вокруг довольно маленького круглого каменного помоста, почти как в старых греческих театрах. Но прежде чем мы вошли в Зал Выступлений, я свернул в боковой проход.

С трудом я добился того, чтобы Стражи пропустили меня, Мыша и Молли в Показушнитарий, пока один из них отправился в комнату Эбенизера, чтобы спросить, хотел бы он меня видеть. Молли никогда не была в такой огромной комнате прежде, и оглядывалась по сторонам с беззастенчивым любопытством.

— Изумительное место, — сказала она. — Это еда только для больших шишек, или они не будут возражать, если я съем что-нибудь?

— Старейшина Мэй весит не намного больше птички, — сказал я. — ЛаФортиер мертв, и они все еще его не заменили. Полагаю, еды более чем достаточно.

Она нахмурилась.

— Но она предназначена только для них?

Я пожал плечами.

— Ты голодна. Это еда. Как думаешь?

— Думаю, что не хочу, чтобы кто-нибудь злился на меня. Злился еще больше.

В некоторых вопросах малышка обладает большим здравым смыслом, чем я.

Эбенизер тотчас же отправил Стража обратно, чтобы тот привел меня к нему в комнату, и велел обеспечить, чтобы Молли поела с буфетной стойки. Я пытался не улыбаться. Эбенизер верил, что ученики всегда голодны. Даже представить не могу, кто ему такое внушил.

* Я окинул взглядом его приемную, обставленную книжными полками, заваленными до скрипа. Эбенизер был разносторонним чтецом. Книги Кинга, Хайнлайна и Клэнси стояли на одной полке с Хокингом и Ницше. Различные варианты великий религиозных писаний мира смешивались с трудами Юлия Цезеря и Д. Г. Лоуренса. Сотни книг были ручной работы и рукописными, включая освященные гримуары с музейными названиями. Их можно было бы легко украсть, если представится шанс. Книги были впихнуты как вертикально, так и горизонтально, и хотя корешки в большинстве своем отсутствовали, мне было ясно, что понадобилось бы терпение Иова, чтобы найти что-нибудь, пока не вспомнишь, куда ее в последний раз положили.

Только одна полка выглядела опрятно.

На ней стоял ряд обтянутых кожей дневников, все явно одинакового дизайна, сделанные почти из одинаковой кожи и в одинаковых оттенках, со временем превратившиеся независимо друг от друга в различные текстуры и цвета. Справа налево книги становились старше, более потрескавшимися и потрепанными. Крайняя левая пара выглядела так, словно грозила превратиться в пыль. Стоявший справа дневник выглядел как новый и был открыт. Перо прижимало страницы, может быть, страниц тридцать.

Я взглянул на последнюю страницу, по которой плыли строчки, начертанные твердым, массивным почерком Эбенизера.

… кажется очевидным, что он понятия не имеет о первоначальном намерении острова. Время от времени, я не могу не думать о такой штуке, как судьба — или по крайней мере некоторой высшей силе, пытающейся организовать события для нашей пользы, несмотря на все, что мы, к своему невежеству, делаем, чтобы препятствовать ей. Мерлин тотчас же потребовал, чтобы мы взяли мальчика под наблюдение. Я думаю, что он чертов глупец.

Рашид сказал, что его предупреждение об острове оказалось бессмысленным. Он хорошо разбирается в людях, но я не уверен, что он прав на этот раз. Как правило, у мальчика голова крепко сидит на плечах. И из всех чародеев, которых я знаю, он среди трех или четырех, которых бы я хотел видеть занимающих эту специфическую должность. Я верю его мнению.

Но в тоже время, я верил также и Мэгги.

Голос Эбенизера прервал мое чтение.

— Хосс, — сказал он. — Как твоя голова?

— Полнится вопросами, — ответил я.

Я закрыл дневник и протянул ему перо.

Глаза моего старого наставника коснулась улыбка, стоило ему принять от меня перо: он намеревался показать мне то, что написал.

— Мой дневник, — сказал он. — Что ж. Последние три мои. Предыдущие — моего господина.

— Господина, а?

— Это слово не было плохим, Хосс. Оно значило — учитель, проводник, защитник, профессионал, эксперт — так же как и отрицательное значение. Но в человеческой природе заложено помнить плохие вещи и забывать хорошие, полагаю. — Он постучал по трем предыдущим книгам, до его собственной. — Записи моего господина. — Он побарабанил по следующим четырем.

— Записи его господина, и так далее, вплоть досюда, — он очень осторожно коснулся первых двух книг. — Больше невозможно разобрать, что в них написано, даже если разберешься с языком.

— Кто написал эти две?