Фандом: Fullmetal Alchemist. Послевоенный период. Грид и его банда бродяжничают по стране.
148 мин, 9 сек 16667
Отказаться от молока было бы выше сил вновь вспомнившей о собственном голоде химеры, и Дольчетто утвердительно кивнул, уже не стараясь сдержать радостно расползавшуюся к оттопыренным ушам улыбку.
На улице было по-летнему тихо и совсем не жарко — так, как это бывает в начале июня. Где-то скрипел старый, скользкий от затасканности и мха журавль, на дворе бормотала на своём птичьем языке утка, солнце ощупывало каждую песчинку.
По холму от сгрудившихся на подножии строений шла средних лет женщина с жестяным, некогда выкрашенным в голубой цвет подойником — краем он задевал травинки, сбивая с них капли зацепившегося дождя. Край передника обмахивал последнюю пыльцу с рассыпавшихся в траве одуванчиков, стряхивая с них мошек и пчёл, загорелая рука привычно перехватывала растрескавшуюся деревянную ручку, подставленное солнцу чуть уставшее лицо почти светилось.
Бесцельно околачивающийся возле забора Ульчи — работа, которую они нашли на пару с Роа, самым старшим из банды (поправить крышу), была выполнена на удивительную скукоту быстро — напряжённо сощурился, глядя вслед женщине. В её сером платье и белом переднике, опоясывающем стройную осанку, смутно прощупывалось что-то очень знакомое, почти родное, заложенное не то на генетическом уровне, не то на хрупкой памяти. И косы у неё были медно-рыжие, до пояса.
— Маргарита!
Длинное, совсем не сельское имя сорвалось с языка совершенно неожиданно, но женщина обернулась, и на круглом лице сквозь безмятежность проблеснуло недоумение.
— Сэр, мы знакомы? Я вас не видела раньше.
— Маргарита Йельс, в девичестве Хоббс, да? — неуверенно спросил Ульчи, не зная, куда девать внезапно ставшие необычайно неуклюжими и неуместными руки.
— Откуда вы знаете?
Ульчи крепко зажмурил глаза и тут же снова открыл — настолько невыносимым оказался нахлынувший прибой бледных, просвечивающих обломками прошлого воспоминаний: яблоки… свет, пробивающийся через отошедшую раму… тонкий запах цветущей вишни… смех девушки… девушки… с рыжими волосами и такими же, как у него, веснушками… Мар-ге-ри…
— Маргарита, это я, Ультим! — почти со слезами в голосе выкрикнул он, порывисто хватая её за запястья — женщина, испугавшись, выронила пустой подойник, и осыпавшаяся жесть звонко загремела под их ногами. — Твой брат! Я не знаю, что тебе написали с фронта, но я жив! Я здесь!
В голове сами по себе механически всплывали слова, которые можно было бы сказать патрону и ребятам в объяснение оставленного ремесла побродяги, но реакция сестры безнадёжно утопила их на дно.
— Сэр, вы не в себе, — торопливо освободилась от беспомощной хватки Маргарита и потянулась за подойником. — Мой младший брат умер четыре года назад.
Мужчине стало страшно.
— Маргери! Энни и Фёрт здоровы?
Сказать, что рыжеволосая фермерша была испугана, ошеломлена и растеряна одновременно, значило бы ничего не сказать.
— Откуда вы знаете имена моих детей?
— Они же мои племянники. — Ульчи начала бить нервная дрожь — такая, какой он не ощущал со времён заточения в застенках серой лаборатории. — Мальчик и девочка. Девочке было три года, когда я ушёл.
— Мама! Кошка на крышу залезла!
На поясе Маргариты повисла щекастая девчушка в белой рубашке под жёлтым платьем.
— Мама, а кто этот дядя? — вперила она в него пуговичные голубые глаза.
— Никто, успокойся, — Маргарита в смятении торопилась отыскать правдоподобную причину, объясняющую присутствие рядом ражего плечистого мужчины в расстегнутом выцветшем мундире, — он спросил дорогу к… э… на Маглерну. Беги лучше и позови брата помочь отцу.
Энни пружинно соскользнула на белый песок и кинулась к дому, сверкая голыми икрами из-под вышитого подола — в лимонно-жёлтом платье она напоминала шустрого цыплёнка с едва-едва пробившимися белыми пёрышками, торчащими из-под локтей.
— Как же так, Маргери. — Ульчи начал кусать язык, чтобы сдержать обиду. — Ты же видишь, это я. Ты плакала, когда меня забирали, а я говорил, что буду писать тебе письма. А потом ты прислала мне рисунки своей дочки… Маргери…
Если в душе женщины что-то боролось, то разглядеть это было очень трудно — она старательно отводила взгляд. С тяжёлым сердцем Маргарита ободряюще пожала жилистое запястье Ульчи, и по его венам точно заскользил электрический импульс — до того тёплые и мягкие у неё были ладони.
— Я не знаю, сэр. Может, это и правда. Хотелось бы верить. Только мой брат давно умер. Осколок перерезал ему горло. А даже если бы вы были им, сэр… — Она, не договорив, смешалась, смущённо отняла руки, подхватила подойник и, развернувшись, пошла прочь. Косы мерно хлестали её по спине, и она, кажется, еле сдерживалась, чтоб не оглянуться на него или не побежать прочь — подальше от умоляющего тусклого взгляда.
Ульчи опустил глаза и замер, безнадёжно глотая набежавшие слёзы. А они текли, не хотели останавливаться, стекали на кончик носа, задевали губы, оставляя на них тень душистой полынной горечи.
«Патрон верно говорил. Мы никому больше не нужны».
Плачь, плачь, химера. Крокодильи слёзы только уменьшают боль.
На улице было по-летнему тихо и совсем не жарко — так, как это бывает в начале июня. Где-то скрипел старый, скользкий от затасканности и мха журавль, на дворе бормотала на своём птичьем языке утка, солнце ощупывало каждую песчинку.
По холму от сгрудившихся на подножии строений шла средних лет женщина с жестяным, некогда выкрашенным в голубой цвет подойником — краем он задевал травинки, сбивая с них капли зацепившегося дождя. Край передника обмахивал последнюю пыльцу с рассыпавшихся в траве одуванчиков, стряхивая с них мошек и пчёл, загорелая рука привычно перехватывала растрескавшуюся деревянную ручку, подставленное солнцу чуть уставшее лицо почти светилось.
Бесцельно околачивающийся возле забора Ульчи — работа, которую они нашли на пару с Роа, самым старшим из банды (поправить крышу), была выполнена на удивительную скукоту быстро — напряжённо сощурился, глядя вслед женщине. В её сером платье и белом переднике, опоясывающем стройную осанку, смутно прощупывалось что-то очень знакомое, почти родное, заложенное не то на генетическом уровне, не то на хрупкой памяти. И косы у неё были медно-рыжие, до пояса.
— Маргарита!
Длинное, совсем не сельское имя сорвалось с языка совершенно неожиданно, но женщина обернулась, и на круглом лице сквозь безмятежность проблеснуло недоумение.
— Сэр, мы знакомы? Я вас не видела раньше.
— Маргарита Йельс, в девичестве Хоббс, да? — неуверенно спросил Ульчи, не зная, куда девать внезапно ставшие необычайно неуклюжими и неуместными руки.
— Откуда вы знаете?
Ульчи крепко зажмурил глаза и тут же снова открыл — настолько невыносимым оказался нахлынувший прибой бледных, просвечивающих обломками прошлого воспоминаний: яблоки… свет, пробивающийся через отошедшую раму… тонкий запах цветущей вишни… смех девушки… девушки… с рыжими волосами и такими же, как у него, веснушками… Мар-ге-ри…
— Маргарита, это я, Ультим! — почти со слезами в голосе выкрикнул он, порывисто хватая её за запястья — женщина, испугавшись, выронила пустой подойник, и осыпавшаяся жесть звонко загремела под их ногами. — Твой брат! Я не знаю, что тебе написали с фронта, но я жив! Я здесь!
В голове сами по себе механически всплывали слова, которые можно было бы сказать патрону и ребятам в объяснение оставленного ремесла побродяги, но реакция сестры безнадёжно утопила их на дно.
— Сэр, вы не в себе, — торопливо освободилась от беспомощной хватки Маргарита и потянулась за подойником. — Мой младший брат умер четыре года назад.
Мужчине стало страшно.
— Маргери! Энни и Фёрт здоровы?
Сказать, что рыжеволосая фермерша была испугана, ошеломлена и растеряна одновременно, значило бы ничего не сказать.
— Откуда вы знаете имена моих детей?
— Они же мои племянники. — Ульчи начала бить нервная дрожь — такая, какой он не ощущал со времён заточения в застенках серой лаборатории. — Мальчик и девочка. Девочке было три года, когда я ушёл.
— Мама! Кошка на крышу залезла!
На поясе Маргариты повисла щекастая девчушка в белой рубашке под жёлтым платьем.
— Мама, а кто этот дядя? — вперила она в него пуговичные голубые глаза.
— Никто, успокойся, — Маргарита в смятении торопилась отыскать правдоподобную причину, объясняющую присутствие рядом ражего плечистого мужчины в расстегнутом выцветшем мундире, — он спросил дорогу к… э… на Маглерну. Беги лучше и позови брата помочь отцу.
Энни пружинно соскользнула на белый песок и кинулась к дому, сверкая голыми икрами из-под вышитого подола — в лимонно-жёлтом платье она напоминала шустрого цыплёнка с едва-едва пробившимися белыми пёрышками, торчащими из-под локтей.
— Как же так, Маргери. — Ульчи начал кусать язык, чтобы сдержать обиду. — Ты же видишь, это я. Ты плакала, когда меня забирали, а я говорил, что буду писать тебе письма. А потом ты прислала мне рисунки своей дочки… Маргери…
Если в душе женщины что-то боролось, то разглядеть это было очень трудно — она старательно отводила взгляд. С тяжёлым сердцем Маргарита ободряюще пожала жилистое запястье Ульчи, и по его венам точно заскользил электрический импульс — до того тёплые и мягкие у неё были ладони.
— Я не знаю, сэр. Может, это и правда. Хотелось бы верить. Только мой брат давно умер. Осколок перерезал ему горло. А даже если бы вы были им, сэр… — Она, не договорив, смешалась, смущённо отняла руки, подхватила подойник и, развернувшись, пошла прочь. Косы мерно хлестали её по спине, и она, кажется, еле сдерживалась, чтоб не оглянуться на него или не побежать прочь — подальше от умоляющего тусклого взгляда.
Ульчи опустил глаза и замер, безнадёжно глотая набежавшие слёзы. А они текли, не хотели останавливаться, стекали на кончик носа, задевали губы, оставляя на них тень душистой полынной горечи.
«Патрон верно говорил. Мы никому больше не нужны».
Плачь, плачь, химера. Крокодильи слёзы только уменьшают боль.
Страница 16 из 35
