Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
355 мин, 33 сек 14405
«Я передам Овидию твой привет, маленькая Лидия. Но твой отец прав. Всем нам следует соглашаться с цензурой императора. В конце концов, мы же римляне. — А потом он повел себя весьма странно — заговорил со мной как со взрослой: — Август Цезарь, я полагаю, дал Риму намного больше, чем можно было надеяться. И он тоже поэт. Он написал поэму» Аякс«и сам ее сжег, заявив, что она недостаточно хороша»
Лучший день в моей жизни! Я бы согласилась тотчас сбежать с Мариусом!
Но мне оставалось только танцевать вокруг него, провожая по вестибюлю до ворот. Я помахала ему рукой.
Он задержался.
«До свидания, маленькая Лидия» — чуть задержавшись, сказал он и о чем-то тихо заговорил с моим отцом.
Я услышала лишь слова отца:
«Да вы не в своем уме!»
Он повернулся спиной к Мариусу, а тот грустно мне улыбнулся и исчез.
«О чем он говорил? Что случилось? — спросила я отца. — В чем дело?»
«Послушай, Лидия, в твоих книгах тебе когда-нибудь встречалось слово» обручиться«?»
«Да, отец, конечно»
«Так вот, этим бродягам и мечтателям ничто так не нравится, как обручиться с маленькой десятилетней девочкой, потому что она еще не доросла до свадьбы и он получит несколько лет свободы от императорской цензуры. Такое случается сплошь и рядом»
«Нет, нет, отец! — возразила я. — Я его никогда не забуду»
Думаю, я забыла его на следующий же день. Целых пять лет я не видела Мариуса. Я помню это точно, потому что мне исполнилось пятнадцать, пора было выходить замуж, а мне замуж совсем не хотелось. Я год за годом выкручивалась, симулируя болезни, безумие, не поддающиеся контролю припадки. Но время мое истекало, фактически я имела право выходить замуж с двенадцати лет.
На этот раз все мы стояли у подножия Палатинского холма и наблюдали за ходом самой священной церемонии — Луперкалий — одного из многочисленных праздников, неотделимых от жизни римлян.
Луперкалий для нас имели очень большое значение, хотя их важность никоим образом не связана с христианской концепцией религии. Принимать участие в этом празднике в качестве гражданина и добродетельного римлянина считалось благочестием. Кроме того, это было очень приятно. Так что я стояла недалеко от пещеры Луперкал и с другими молодыми женщинами смотрела, как двух избранных в том году мужчин намазывают кровью, оставшейся от жертвоприношений коз, и облачают в окровавленные шкуры убитых животных. Мне было не очень хорошо видно, но я уже много раз наблюдала за церемонией, а несколько лет назад, когда праздником распоряжались мои братья, я сумела протолкнуться вперед, чтобы ничего не упустить.
В этом случае мне открывался вполне приличный обзор; каждый из двух молодых людей собрал себе компанию и принялся бегать у подножия холма. Я, как предписывалось, вышла вперед. Молодые люди легко ударяли по руке каждую молодую женщину полоской козлиной шкуры — предполагалось, что нас таким образом очищают и даруют нам плодовитость.
Я сделала шаг вперед и получила церемониальный удар, после которого отступила на шаг назад, жалея, что я не мужчина и не могу бегать вокруг холма вместе с остальными. Подобные мысли часто посещали меня в течение всей моей смертной жизни.
У меня в голове вертелись весьма скептические и саркастические мысли относительно «очищения» но в этом возрасте я уже умела прилично вести себя в обществе и ни в коем случае не подвергла бы унижению ни отца, ни братьев.
Эти полоски козлиной шкуры, как тебе известно, Дэвид, называются фебруа, и «февраль» происходит от этого слова. Ну, хватит о языке и о волшебстве, которое он невольно приносит с собой. Конечно, Луперкалии имели какое-то отношение к Ромулу и Рему; возможно, в них даже слышался отзвук человеческих жертвоприношений древности. Ведь головы молодых людей были испачканы козлиной кровью. У меня мурашки бегут по коже, так как эта же церемония у этрусков, задолго до моего рождения, могла быть куда более жестокой.
Может быть, тогда Мариус и увидел мои руки. Потому что я подставляла их под церемониальный хлыст, и мне, как ты понял, нравилось привлекать к себе внимание, смеясь вместе с другими вслед убегающим мужчинам.
В толпе я заметила Мариуса. Он посмотрел на меня, потом вернулся к книге. Как странно. Я увидела, что он стоит, прислонившись к дереву, и пишет. Никто никогда не стоял у дерева с книгой в одной руке и с пером в другой. Рядом с ним застыл раб с бутылочкой чернил.
У Мариуса теперь были длинные, удивительно красивые волосы. Настоящий дикарь.
«Смотри, вон наш друг Мариус, высокий варвар, он пишет» — сказала я отцу.
«Мариус всегда пишет, — с улыбкой ответил он. — Мариус только для этого и годится. Повернись, Лидия. Стой спокойно»
«Но он смотрел на меня, отец. Я хочу с ним поговорить»
«Ты не сделаешь этого, Лидия! Ты не удостоишь его ни единой улыбкой»
По дороге домой я принялась расспрашивать отца:
Лучший день в моей жизни! Я бы согласилась тотчас сбежать с Мариусом!
Но мне оставалось только танцевать вокруг него, провожая по вестибюлю до ворот. Я помахала ему рукой.
Он задержался.
«До свидания, маленькая Лидия» — чуть задержавшись, сказал он и о чем-то тихо заговорил с моим отцом.
Я услышала лишь слова отца:
«Да вы не в своем уме!»
Он повернулся спиной к Мариусу, а тот грустно мне улыбнулся и исчез.
«О чем он говорил? Что случилось? — спросила я отца. — В чем дело?»
«Послушай, Лидия, в твоих книгах тебе когда-нибудь встречалось слово» обручиться«?»
«Да, отец, конечно»
«Так вот, этим бродягам и мечтателям ничто так не нравится, как обручиться с маленькой десятилетней девочкой, потому что она еще не доросла до свадьбы и он получит несколько лет свободы от императорской цензуры. Такое случается сплошь и рядом»
«Нет, нет, отец! — возразила я. — Я его никогда не забуду»
Думаю, я забыла его на следующий же день. Целых пять лет я не видела Мариуса. Я помню это точно, потому что мне исполнилось пятнадцать, пора было выходить замуж, а мне замуж совсем не хотелось. Я год за годом выкручивалась, симулируя болезни, безумие, не поддающиеся контролю припадки. Но время мое истекало, фактически я имела право выходить замуж с двенадцати лет.
На этот раз все мы стояли у подножия Палатинского холма и наблюдали за ходом самой священной церемонии — Луперкалий — одного из многочисленных праздников, неотделимых от жизни римлян.
Луперкалий для нас имели очень большое значение, хотя их важность никоим образом не связана с христианской концепцией религии. Принимать участие в этом празднике в качестве гражданина и добродетельного римлянина считалось благочестием. Кроме того, это было очень приятно. Так что я стояла недалеко от пещеры Луперкал и с другими молодыми женщинами смотрела, как двух избранных в том году мужчин намазывают кровью, оставшейся от жертвоприношений коз, и облачают в окровавленные шкуры убитых животных. Мне было не очень хорошо видно, но я уже много раз наблюдала за церемонией, а несколько лет назад, когда праздником распоряжались мои братья, я сумела протолкнуться вперед, чтобы ничего не упустить.
В этом случае мне открывался вполне приличный обзор; каждый из двух молодых людей собрал себе компанию и принялся бегать у подножия холма. Я, как предписывалось, вышла вперед. Молодые люди легко ударяли по руке каждую молодую женщину полоской козлиной шкуры — предполагалось, что нас таким образом очищают и даруют нам плодовитость.
Я сделала шаг вперед и получила церемониальный удар, после которого отступила на шаг назад, жалея, что я не мужчина и не могу бегать вокруг холма вместе с остальными. Подобные мысли часто посещали меня в течение всей моей смертной жизни.
У меня в голове вертелись весьма скептические и саркастические мысли относительно «очищения» но в этом возрасте я уже умела прилично вести себя в обществе и ни в коем случае не подвергла бы унижению ни отца, ни братьев.
Эти полоски козлиной шкуры, как тебе известно, Дэвид, называются фебруа, и «февраль» происходит от этого слова. Ну, хватит о языке и о волшебстве, которое он невольно приносит с собой. Конечно, Луперкалии имели какое-то отношение к Ромулу и Рему; возможно, в них даже слышался отзвук человеческих жертвоприношений древности. Ведь головы молодых людей были испачканы козлиной кровью. У меня мурашки бегут по коже, так как эта же церемония у этрусков, задолго до моего рождения, могла быть куда более жестокой.
Может быть, тогда Мариус и увидел мои руки. Потому что я подставляла их под церемониальный хлыст, и мне, как ты понял, нравилось привлекать к себе внимание, смеясь вместе с другими вслед убегающим мужчинам.
В толпе я заметила Мариуса. Он посмотрел на меня, потом вернулся к книге. Как странно. Я увидела, что он стоит, прислонившись к дереву, и пишет. Никто никогда не стоял у дерева с книгой в одной руке и с пером в другой. Рядом с ним застыл раб с бутылочкой чернил.
У Мариуса теперь были длинные, удивительно красивые волосы. Настоящий дикарь.
«Смотри, вон наш друг Мариус, высокий варвар, он пишет» — сказала я отцу.
«Мариус всегда пишет, — с улыбкой ответил он. — Мариус только для этого и годится. Повернись, Лидия. Стой спокойно»
«Но он смотрел на меня, отец. Я хочу с ним поговорить»
«Ты не сделаешь этого, Лидия! Ты не удостоишь его ни единой улыбкой»
По дороге домой я принялась расспрашивать отца:
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 16 из 95
