Пандора

В ответ на их мольбы я купила обеих. Потребовав для них чистые туники скромной длины, я получила одеяния из синего льна, хотя и не очень красивые. После этого я нашла бродячего торговца, продающего паллы, и купила сестрам по голубой накидке. Они были несказанно счастливы! Они вели себя скромно и захотели прикрыть головы.

В их преданности мне сомневаться не придется — они готовы были за меня умереть.

Мне не приходило в голову, что они умирают от голода, пока, занятая поисками других рабов, я не услышала, как гнусный работорговец напоминает дерзкому образованному греку, что тот не получит пиши, пока его не продадут.

«Какой кошмар! — воскликнула я. — Девочки, вы, наверное, голодны? Идите на Форум, там готовят пищу. Смотрите вдоль улицы. Видите, расставлены столы и скамейки»

«Одни?» — в ужасе спросили они.

«Послушайте, девочки. У меня нет времени кормить вас с ладони, как птичек. Не смотрите мужчинам в лицо; ешьте и пейте что захотите. — Я дала им столько денег, что они были шокированы. — И не уходите, пока я за вами не приду. Если к вам подойдет мужчина, притворитесь, что испугались, наклоните головы и как можно яснее дайте ему понять, что не говорите на его языке. Если дела пойдут плохо, идите в храм Изиды»

Они вместе побежали по узкой улочке пировать, и их развевающиеся на ветру накидки были такого красивого голубого цвета, что я вижу его даже сейчас — цвет неба, рассекающий плотную потную толпу за скопищем навесов. Миа и Лиа. Запомнить несложно, но отличить одну от другой я бы не смогла.

Неожиданно мое внимание привлек иронический смех. Смеялся греческий раб, чей господин только что грозился заморить его голодом.

«Отлично, не давайте мне есть, — говорил он господину. — И что у вас останется на продажу? Больной и умирающий человек вместо выдающегося, великого ученого»

Выдающийся и великий ученый!

Я обернулась и взглянула на него. Он сидел на табурете и не поднялся, увидев меня. На нем была одна грязная набедренная повязка — сущая глупость со стороны торговца, но благодаря такому пренебрежению становилось ясно, что раб этот, с изящным лицом, мягкими коричневыми волосами, удлиненными миндалевидными зелеными глазами и саркастическим изгибом прекрасно очерченных губ, на самом деле очень красив. Лет, наверное, тридцати — может быть, чуть меньше. Как и большинство греков, он был крепкого сложения, с развитой мускулатурой.

Грязные коричневые волосы испачкались и были обрезаны, а на шее на веревке висела такая жалкая дощечка, какой мне еще не доводилось видеть, испещренная криво написанными мелкими латинскими буквами.

Поправив накидку, я подошла ближе к его великолепной обнаженной груди, несколько позабавленная его наглым взглядом, и попробовала прочесть написанное.

Такое впечатление, что он мог обучать любой философии, любому языку и математике, умел петь все, что только можно, знал всех поэтов, мог приготовить шикарный банкет, был терпелив с детьми, вместе с хозяином-римлянином побывал на военной службе на Балканах, мог исполнять обязанности вооруженного охранника, был послушен, добродетелен и всю жизнь прожил в Афинах в одном доме.

Я прочла все это с оттенком презрения. Заметив мое пренебрежение, он окинул меня нахальным взглядом, бесстыдно сложил руки прямо под табличкой и откинулся к стене.

Внезапно я увидела, почему торговец, порхающий рядом, не заставил грека подняться. У грека осталась только одна здоровая нога. Левая нога, начиная от колена, была сделана из резной слоновой кости вместе с очень аккуратной стопой и сандалией. Идеальные пальцы. Эта красивая нога состояла из трех пропорциональных секций, соединяющихся воедино, опоясанных резными узорами, и отдельной части вместо ступни с намеченными на ней ногтями и искусно вырезанными полосками от сандалий.

Я никогда не видела такого протеза, такой уступки искусственному в противовес скромной попытке подражать природе.

«Как ты потерял ногу?» — спросила я по-гречески.

Никакой реакции.

Я указала на ногу.

Ответа вновь не было.

Я повторила вопрос по-латыни.

От волнения работорговец поднимался на цыпочки и стискивал руки.

«Госпожа, он умеет вести записи, управлять любым делом; он пишет превосходным почерком и честно проводит подсчеты»

Хм-м-м. Значит, о воспитании детей даже

не упоминается? Я не похожа на жену и мать? Плохо.

Грек усмехнулся и отвел глаза. Он тихо и язвительно сказал по-латыни, что если я потрачу на него деньги, то выброшу их на покойника. У него оказался негромкий красивый голос, усталый и полный презрения, но с хорошей дикцией.

Мое терпение иссякло. Я быстро заговорила по-гречески.