Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
355 мин, 33 сек 14427
«Заставьте торговца принести пергамент и чернила. — Он говорил по-латыни, очень красиво, так красиво, как говорят актеры или ораторы, причем без всякого усилия. — Я напишу вам по памяти» Науку любви«Овидия, — мягко взмолился он сквозь зубы, что само по себе уже было подвигом. — А потом я перепишу для вас всю историю Персии, созданную Ксенофонтом, если у вас есть время, конечно, по-гречески! Мой господин обращался со мной как с сыном. Я сражался вместе с ним, учился вместе с ним. Я писал за него письма. Его образование стало и моим образованием, потому что он так хотел»
«Вот оно что…» — в голосе моем явно слышалось облегчение.
Теперь он выглядел прямо-таки благородно, разозленный, попавший в невыносимые обстоятельства, но исполненный достоинства, рассуждая с воодушевлением, необходимым для того, чтобы укрепить дух.
«А в постели? Как у тебя получается в постели?» — спросила я, сама не понимая, какая ярость или отчаяние побудили меня задать этот вопрос.
Он был искренне потрясен. Хороший знак. Он широко раскрыл глаза и нахмурился.
Тем временем появился работорговец; он принес стол, табурет, пергамент и чернила и поставил все это на мостовую.
«Давай, пиши, — велел он рабу. — Пиши для этой женщины письма. Складывай цифры. Иначе я убью тебя и продам твою ногу»
Я снова разразилась непреодолимым хохотом. Я взглянула на раба, тот все еще не мог оправиться от изумления. Он перевел глаза на торговца и окинул его презрительным взглядом.
«Девушки-рабыни с тобой в безопасности? — снисходительно поинтересовалась я. — Или тебе нравятся мальчики?»
«Мне можно полностью доверять! — сердито заявил раб. — Я не способен замышлять преступления против своего хозяина»
«А если я захочу взять тебя в постель? Я — хозяйка дома, дважды вдовела, живу одна, и я — римлянка»
Его лицо потемнело. Я не могла понять, какие именно эмоции отразились на нем — грусть, нерешительность, смущение и в завершение всего — растерянность?
«Ну?» — спросила я.
«Скажем так, госпожа. Мои декламации Овидия принесут вам гораздо больше наслаждения, чем любые мои попытки воплощения его стихов в жизнь»
«Понятно, — кивнула я. — Тебе нравятся мальчики»
«Я родился рабом, госпожа. Я жил с мальчиками. Я больше ничего не знаю. И мне больше ничего не нужно»
Его лицо приобрело малиновый оттенок, он опустил глаза. Очаровательная афинская скромность.
Я жестом велела ему сесть.
Он проделал это с удивительной легкостью и грацией, если учесть не слишком благоприятные обстоятельства: жара, грязь, толпа, хрупкий табурет и шатающийся стол.
Он взял перо и быстро написал на безупречном греческом языке:
«Неужели я по глупости оскорбил эту прекрасную ученую даму, обладающую исключительным терпением? Неужели я своей опрометчивостью навлек на себя собственную гибель?»
Чуть ниже приписал по-латыни:
«Неужели прав Лукреций, говоря нам, что смерти нечего страшиться?»
Он на секунду задумался и добавил вновь по-гречески:
«Неужели Вергилий и Гораций действительно равны нашим великим поэтам? Неужели римляне искренне так считают или же просто надеются на это, учитывая свои достижения в прочих искусствах?»
Все это я прочитала внимательно и с улыбкой. Я в него просто влюбилась. Окинув взором его тонкий нос и раздвоенный подбородок, я заглянула в обращенные ко мне зеленые глаза.
«Как ты до этого дошел? — спросила я. — Лавка рабов в Антиохии? Ты и вправду вырос в Афинах, как утверждаешь»
Он попытался встать, чтобы ответить. Я заставила его сесть.
«Не могу ничего вам ответить, — сказал он. — Скажу только, что мой господин очень любил меня, что он умер в своей постели, окруженный семьей. А я оказался здесь»
«Почему же он не отпустил тебя на волю по завещанию?»
«Отпустил, госпожа, и выделил мне средства»
«Что же произошло?»
«Больше я ничего не могу сказать»
«Почему? Кто тебя продал? Зачем?»
«Госпожа, — сказал он, — прошу вас, оцените мою верность дому, где я прослужил всю жизнь. Большего я сказать не могу. Если я стану вашим слугой, я буду столь же верен и вам. Ваш дом станет моим домом, священным для меня во всех отношениях. Что бы ни произошло в его стенах, в них оно и останется. Я говорю о добродетели и доброте моего господина, потому что это правда. Позвольте мне больше ни о чем не рассказывать»
Возвышенная греческая мораль.
«Пиши еще, быстрее!» — воскликнул работорговец.
«Успокойтесь, — ответила я ему. — Он написал достаточно»
Прекрасный темноволосый раб, этот соблазнительно красивый одноногий мужчина, погрузился в скорбь и смотрел вдаль, на Форум, где у начала улицы взад-вперед сновали люди.
«А что мне делать, будь я свободен? —спросил он, глядя на меня несколько свысока от сознания своего полного одиночества. — Целыми днями переписывать книги у торговцев за гроши? Писать письма? Мой господин рисковал своей жизнью, спасая меня от кабана. Я служил под командованием Тиберия в Иллирии, где с пятнадцатью легионами он положил конец мятежам. Я отрубил человеку голову, чтобы спасти своего господина. И кто я теперь?»
Мне было больно.
«Вот оно что…» — в голосе моем явно слышалось облегчение.
Теперь он выглядел прямо-таки благородно, разозленный, попавший в невыносимые обстоятельства, но исполненный достоинства, рассуждая с воодушевлением, необходимым для того, чтобы укрепить дух.
«А в постели? Как у тебя получается в постели?» — спросила я, сама не понимая, какая ярость или отчаяние побудили меня задать этот вопрос.
Он был искренне потрясен. Хороший знак. Он широко раскрыл глаза и нахмурился.
Тем временем появился работорговец; он принес стол, табурет, пергамент и чернила и поставил все это на мостовую.
«Давай, пиши, — велел он рабу. — Пиши для этой женщины письма. Складывай цифры. Иначе я убью тебя и продам твою ногу»
Я снова разразилась непреодолимым хохотом. Я взглянула на раба, тот все еще не мог оправиться от изумления. Он перевел глаза на торговца и окинул его презрительным взглядом.
«Девушки-рабыни с тобой в безопасности? — снисходительно поинтересовалась я. — Или тебе нравятся мальчики?»
«Мне можно полностью доверять! — сердито заявил раб. — Я не способен замышлять преступления против своего хозяина»
«А если я захочу взять тебя в постель? Я — хозяйка дома, дважды вдовела, живу одна, и я — римлянка»
Его лицо потемнело. Я не могла понять, какие именно эмоции отразились на нем — грусть, нерешительность, смущение и в завершение всего — растерянность?
«Ну?» — спросила я.
«Скажем так, госпожа. Мои декламации Овидия принесут вам гораздо больше наслаждения, чем любые мои попытки воплощения его стихов в жизнь»
«Понятно, — кивнула я. — Тебе нравятся мальчики»
«Я родился рабом, госпожа. Я жил с мальчиками. Я больше ничего не знаю. И мне больше ничего не нужно»
Его лицо приобрело малиновый оттенок, он опустил глаза. Очаровательная афинская скромность.
Я жестом велела ему сесть.
Он проделал это с удивительной легкостью и грацией, если учесть не слишком благоприятные обстоятельства: жара, грязь, толпа, хрупкий табурет и шатающийся стол.
Он взял перо и быстро написал на безупречном греческом языке:
«Неужели я по глупости оскорбил эту прекрасную ученую даму, обладающую исключительным терпением? Неужели я своей опрометчивостью навлек на себя собственную гибель?»
Чуть ниже приписал по-латыни:
«Неужели прав Лукреций, говоря нам, что смерти нечего страшиться?»
Он на секунду задумался и добавил вновь по-гречески:
«Неужели Вергилий и Гораций действительно равны нашим великим поэтам? Неужели римляне искренне так считают или же просто надеются на это, учитывая свои достижения в прочих искусствах?»
Все это я прочитала внимательно и с улыбкой. Я в него просто влюбилась. Окинув взором его тонкий нос и раздвоенный подбородок, я заглянула в обращенные ко мне зеленые глаза.
«Как ты до этого дошел? — спросила я. — Лавка рабов в Антиохии? Ты и вправду вырос в Афинах, как утверждаешь»
Он попытался встать, чтобы ответить. Я заставила его сесть.
«Не могу ничего вам ответить, — сказал он. — Скажу только, что мой господин очень любил меня, что он умер в своей постели, окруженный семьей. А я оказался здесь»
«Почему же он не отпустил тебя на волю по завещанию?»
«Отпустил, госпожа, и выделил мне средства»
«Что же произошло?»
«Больше я ничего не могу сказать»
«Почему? Кто тебя продал? Зачем?»
«Госпожа, — сказал он, — прошу вас, оцените мою верность дому, где я прослужил всю жизнь. Большего я сказать не могу. Если я стану вашим слугой, я буду столь же верен и вам. Ваш дом станет моим домом, священным для меня во всех отношениях. Что бы ни произошло в его стенах, в них оно и останется. Я говорю о добродетели и доброте моего господина, потому что это правда. Позвольте мне больше ни о чем не рассказывать»
Возвышенная греческая мораль.
«Пиши еще, быстрее!» — воскликнул работорговец.
«Успокойтесь, — ответила я ему. — Он написал достаточно»
Прекрасный темноволосый раб, этот соблазнительно красивый одноногий мужчина, погрузился в скорбь и смотрел вдаль, на Форум, где у начала улицы взад-вперед сновали люди.
«А что мне делать, будь я свободен? —спросил он, глядя на меня несколько свысока от сознания своего полного одиночества. — Целыми днями переписывать книги у торговцев за гроши? Писать письма? Мой господин рисковал своей жизнью, спасая меня от кабана. Я служил под командованием Тиберия в Иллирии, где с пятнадцатью легионами он положил конец мятежам. Я отрубил человеку голову, чтобы спасти своего господина. И кто я теперь?»
Мне было больно.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 36 из 95
