Фандом: Гарри Поттер. О том, что случилось с Карадоком Дирборном, тело которого так и не нашли, и о том, что правила безопасности поведения в лаборатории не просто так писаны.
41 мин, 43 сек 3446
— Хотите воды?
Тот кивает — и получает прохладную воду, делает несколько глотков и чувствует, как та спускается по пищеводу, и даже в желудке, кажется, остаётся ещё пару секунд холодной. Это очень приятно… жар утомляет и очень мешает.
— Жар — от яда, — говорит Ойген, вытирая теперь его руки. — А чары охлаждающие нельзя — целитель сказал… посему пока только так.
Он молчит какое-то время, а потом говорит очень тихо:
— Лорд был здесь.
Руквуд резко открывает глаза.
— Да нет, он не злился, — добавляет молодой человек успокаивающе. — Скорее, смеялся. Сказал, что более странной кандидатуры на роль спасителя магглов даже представить нельзя. Сказал явиться к нему, как только вернётесь. Велел не спешить и восстановиться. Меня отругал, — улыбается он.
— За что? — с лёгким, но отчётливым удивлением спрашивает Руквуд. Даже на его взгляд действовал молодой человек — исходя из комплекса его опыта, умений и знаний — практически идеально.
— А кто его знает? — легкомысленно отмахивается тот. — По-моему, ему просто надо было кого-нибудь поругать — а вас всё равно без толку было, вы же без сознания… не орать же на эльфов, — смеётся он. — А я испугался — всё польза… Велел никому не рассказывать… папе, как мне кажется, тоже велел. Хотя я особого смысла не вижу: всё равно кто-нибудь да узнает. Но я не скажу…
Руквуд пытается сморгнуть матовую пелену — в глаза словно песка насыпали — а потом и вовсе опускает покрасневшие веки. Ойген, между тем, продолжает:
— Про денежное возмещение. Скажите, сколько я вам должен — я всё отдам, сразу же… папа был в ужасе и тоже уже меня отругал, так что, наверное, можно считать, что я уже довольно наказан?
— Можно, — шепчет Руквуд. Он в самом деле считает, что этого вполне достаточно — даже Круциатусов вполне бы хватило.
— Вы на меня не злитесь?
— Нет, — наверное, он улыбнулся бы, если бы чувствовал себя не так скверно. Сердиться в данном случае крайне глупо… Его что-то мучает, какая-то мысль — он никак не может её поймать, но она связана со случившемся как в лаборатории, так и на берегу, связана непосредственно и очень сильно, и это что-то чрезвычайно важное… нет, не вспомнить.
— Могу я помочь? — спрашивает Мальсибер, опуская что-то холодное ему на голову. — Вам что-нибудь нужно?
Нужно — только он сам не знает, что именно. Не просить же этого юношу помочь поймать эту мысль… он сам вспомнит — как только ему станет лучше.
— Эльфы принесли всё, что осталось на берегу, — говорит, тем временем, юноша. — Боюсь, там тоже всё весьма пострадало…
Точно! Берег… клетка… Дирборн!
— Они нашли клетку? — Руквуд открывает глаза и, моргая и щурясь, требовательно смотрит на Ойгена. Тот грустно кивает:
— Нашли… Но пустую. Смятую и открытую… я смотрел — кровь там только ваша и этого змея. Больше ничьей нет, — он делает паузу, а потом говорит: — Кажется, он сбежал… это ведь Дирборн был?
— Да, — он закрывает глаза.
Это не просто провал… Это ошибка и глупость — причём его собственные. Клетку следовало зачаровать… или ещё что-нибудь с нею сделать. Но не оставлять так…
И что теперь делать? Отыскать мышь на этом бесконечном берегу невозможно — это он понимает отлично. Был бы человек — можно было бы заклинаниями, но тут…
— Мне очень жаль, — слышит он тихий и грустный голос. Он верит — юноше действительно жаль. Жалость эта ему непонятна — почему именно жалость? Он понял бы досаду, испуг, даже отчаяние — но жалость…
— Почему? — спрашивает, не открывая глаз, Руквуд.
— Потому что теперь он навсегда останется мышью, — отвечает Мальсибер. — Вы же тоже грустите…
— Это очень нехорошо, — говорит Руквуд. — Моя ошибка.
У него снова очень сильно — до тошноты — начинает болеть голова, он сглатывает и просит воды. Ойген вновь очень осторожно поит его — похоже, из ложки, совсем по чуть-чуть, к счастью, не трогая его многострадальную голову.
— Когда он ударил вас хвостом, я подумал, что он сейчас снесёт вам голову, — произносит — к счастью, очень тихо — Мальсибер. — Целители говорят, что голова у вас ещё долго будет болеть…
Как некстати… Он думает, как можно отыскать Дирборна — Ойген продолжает что-то говорить, и его голос постепенно вновь остаётся единственной связью с реальностью, за которую Руквуд ему пожалуй что благодарен. Потом и он исчезает, и Августус погружается в странное состояние, которое очень напоминает сон, с той лишь разницей, что он сам прекрасно осознаёт, что не спит — а думать не может… перед глазами мельтешат беспорядочные, большей частью знакомые образы, он пытается зацепиться за какие-нибудь из них, как-то их упорядочить, но это ему не удается, и от этих бесплотных попыток боль становится только сильнее.
И вдруг всё это уходит, вся эта яркая муть, и остаётся, наконец, только одно желание — спать. Боль отступает — и он, наконец, засыпает, не зная, что вызвавший это простое желание будет сидеть рядом с его постелью всю ночь, не выпуская из рук свою нарядную палочку красного дерева, и так и уснёт в кресле под утро.
Тот кивает — и получает прохладную воду, делает несколько глотков и чувствует, как та спускается по пищеводу, и даже в желудке, кажется, остаётся ещё пару секунд холодной. Это очень приятно… жар утомляет и очень мешает.
— Жар — от яда, — говорит Ойген, вытирая теперь его руки. — А чары охлаждающие нельзя — целитель сказал… посему пока только так.
Он молчит какое-то время, а потом говорит очень тихо:
— Лорд был здесь.
Руквуд резко открывает глаза.
— Да нет, он не злился, — добавляет молодой человек успокаивающе. — Скорее, смеялся. Сказал, что более странной кандидатуры на роль спасителя магглов даже представить нельзя. Сказал явиться к нему, как только вернётесь. Велел не спешить и восстановиться. Меня отругал, — улыбается он.
— За что? — с лёгким, но отчётливым удивлением спрашивает Руквуд. Даже на его взгляд действовал молодой человек — исходя из комплекса его опыта, умений и знаний — практически идеально.
— А кто его знает? — легкомысленно отмахивается тот. — По-моему, ему просто надо было кого-нибудь поругать — а вас всё равно без толку было, вы же без сознания… не орать же на эльфов, — смеётся он. — А я испугался — всё польза… Велел никому не рассказывать… папе, как мне кажется, тоже велел. Хотя я особого смысла не вижу: всё равно кто-нибудь да узнает. Но я не скажу…
Руквуд пытается сморгнуть матовую пелену — в глаза словно песка насыпали — а потом и вовсе опускает покрасневшие веки. Ойген, между тем, продолжает:
— Про денежное возмещение. Скажите, сколько я вам должен — я всё отдам, сразу же… папа был в ужасе и тоже уже меня отругал, так что, наверное, можно считать, что я уже довольно наказан?
— Можно, — шепчет Руквуд. Он в самом деле считает, что этого вполне достаточно — даже Круциатусов вполне бы хватило.
— Вы на меня не злитесь?
— Нет, — наверное, он улыбнулся бы, если бы чувствовал себя не так скверно. Сердиться в данном случае крайне глупо… Его что-то мучает, какая-то мысль — он никак не может её поймать, но она связана со случившемся как в лаборатории, так и на берегу, связана непосредственно и очень сильно, и это что-то чрезвычайно важное… нет, не вспомнить.
— Могу я помочь? — спрашивает Мальсибер, опуская что-то холодное ему на голову. — Вам что-нибудь нужно?
Нужно — только он сам не знает, что именно. Не просить же этого юношу помочь поймать эту мысль… он сам вспомнит — как только ему станет лучше.
— Эльфы принесли всё, что осталось на берегу, — говорит, тем временем, юноша. — Боюсь, там тоже всё весьма пострадало…
Точно! Берег… клетка… Дирборн!
— Они нашли клетку? — Руквуд открывает глаза и, моргая и щурясь, требовательно смотрит на Ойгена. Тот грустно кивает:
— Нашли… Но пустую. Смятую и открытую… я смотрел — кровь там только ваша и этого змея. Больше ничьей нет, — он делает паузу, а потом говорит: — Кажется, он сбежал… это ведь Дирборн был?
— Да, — он закрывает глаза.
Это не просто провал… Это ошибка и глупость — причём его собственные. Клетку следовало зачаровать… или ещё что-нибудь с нею сделать. Но не оставлять так…
И что теперь делать? Отыскать мышь на этом бесконечном берегу невозможно — это он понимает отлично. Был бы человек — можно было бы заклинаниями, но тут…
— Мне очень жаль, — слышит он тихий и грустный голос. Он верит — юноше действительно жаль. Жалость эта ему непонятна — почему именно жалость? Он понял бы досаду, испуг, даже отчаяние — но жалость…
— Почему? — спрашивает, не открывая глаз, Руквуд.
— Потому что теперь он навсегда останется мышью, — отвечает Мальсибер. — Вы же тоже грустите…
— Это очень нехорошо, — говорит Руквуд. — Моя ошибка.
У него снова очень сильно — до тошноты — начинает болеть голова, он сглатывает и просит воды. Ойген вновь очень осторожно поит его — похоже, из ложки, совсем по чуть-чуть, к счастью, не трогая его многострадальную голову.
— Когда он ударил вас хвостом, я подумал, что он сейчас снесёт вам голову, — произносит — к счастью, очень тихо — Мальсибер. — Целители говорят, что голова у вас ещё долго будет болеть…
Как некстати… Он думает, как можно отыскать Дирборна — Ойген продолжает что-то говорить, и его голос постепенно вновь остаётся единственной связью с реальностью, за которую Руквуд ему пожалуй что благодарен. Потом и он исчезает, и Августус погружается в странное состояние, которое очень напоминает сон, с той лишь разницей, что он сам прекрасно осознаёт, что не спит — а думать не может… перед глазами мельтешат беспорядочные, большей частью знакомые образы, он пытается зацепиться за какие-нибудь из них, как-то их упорядочить, но это ему не удается, и от этих бесплотных попыток боль становится только сильнее.
И вдруг всё это уходит, вся эта яркая муть, и остаётся, наконец, только одно желание — спать. Боль отступает — и он, наконец, засыпает, не зная, что вызвавший это простое желание будет сидеть рядом с его постелью всю ночь, не выпуская из рук свою нарядную палочку красного дерева, и так и уснёт в кресле под утро.
Страница 11 из 12
