Вот не знаю — то ли лапушке-жене на день рождения, то ли Танюшке на свадьбу. Ну, кому-нибудь. Шанс был. Невеликий, но был. Выждать, когда завскладом приблизится еще метров хотя бы на пять, катнуться под ноги — и тотчас вырасти как гриб из-под земли, сунуть под нос портянку-ведомость да рявкнуть...
15 мин, 34 сек 14992
— А чо Зинка, я знала что ли, что он тут голову подымет, я сама его только в каптерке увидела! — визгливо стала оправдываться Зинка, но ее уже никто не слушал — кочегары и сталевары подбирали с асфальта побросанные кочерги и, устало переругиваясь друг с другом, расходились по рабочим местам, и только парторг завода все стоял у вагонетки со стружкой и вертел в руках пятиконечный страпон, гадая, что это за изделие такое? и откуда оно у него взялось?
и что теперь с этим делать? может, секретарше подарить на 1-е мая? — день трудящихся все-таки.
А ныне герой митингов и автострад, любимец рабочих масс, весь побагровев лысиной, вставал из-за стола на борьбу с распоясовшимся завскладом. На правую руку второго секретаря был, как кастет, надет именной пятиконечный страпон, тот самый, опробованный директорской секретаршей на первомае, а левой он сжимал трофейную кочергу — ее всегда выносили на праздники и ставили в почетный угол вместе с торжественным знаменем.
— Что, нажрался? Нажрался опять, скотина?! — вопрошал громовым голосом второй секретарь, весь такой черепно-мозговой и закряхтевший, и, выставив перед собой кулак со страпоном, надвигался, пер буром в психическую на Леонида Матвеевича.
— Ты пошто к Зинке в каптерку лазишь? — недобро отвечал на это завскладом.
— Какая еще Зинка… Мерещится что ль спьяну? — не моргнув глазом отразил второй секретарь.
— Проспись иди!
Лицо завскладом сморщилось в ужасной гримасе и выразило легкое недоверие, мгновенно сменившееся тяжелым. Хватило бы и легкого, чтобы второй секретарь замер на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Но недоверие Леонида Матвеевича было полным, и второй секретарь не то что был полностью обездвижен, а уже сам ни во что не верил — да жив ли он еще? да не мерещится ли он сам себе? может, он чья-то выдумка? может, его, как Троцкого, вообще никогда не было?
А завскладом неторопливо поворотился ко второму секретарю спиной, ссутулился — и — «Только бы не ледяное презрение!» — похолодел Антон.
Оно. Излучалось всей завскладовской спиной и обдало, накрыло приросшего к полу секретаря обкома, стремительно покрывая того ледяной коркой с макушки до ног. Вот уже и страпон сковало льдом, вот и на кочерге сосульки — а вот уже и сам второй секретарь с открытым ртом рушится на пол как статуя на конкурсе ледовых скульптур — и только заиндевевший страпон, отломившись от секретарского тела, гулко катится по проходу конференц-зала.
Картина была столь ужасна, что сдали нервы третьего секретаря.
— Сколько я зарезал, сколько перерезал! — забазлал он вдруг дурным голосом и с голыми руками, не подготовив ни брони под брюки, ни завещания родной партии, попер против заведующего складом — такой весь хлипенький, такой ленинский, такой весь одноразовый и беспризорный.
Но тут уже опомнились органы — третьего секретаря на полпути перехватили милиционеры, взяли под руки и поволокли прочь из зала — для его же блага, от верной гибели подальше, а третий секретарь все равно вопил и вырывался — и вдруг заороал:
— Пусти, начальник, сам пойду! — и запел: — Эт-та было ва-а вторрник! — и с этой песней его погрузили в воронок.
В конференц-зале воцарилась мертвая тишина, и было слышно, как кто-то позади Антона негромко сказал соседу:
— Первый секретарь спалил зад, второму выразили недоверие, третьего забрала Чека, а четвертого не пришлют.
Какое не пришлют! Уже в понедельник утверждался на областном пленуме, поднявшись по таинственным ходам из глубин кадрового резерва, а после обеда мотался по партхозактивам, требуя крепить ряды и продолжать славные традиции, а со среды пошел по библиотекам, больницам, моргам, весь такой коленно-локтевой и справедливый, а уже в четверг дочурка его третьеклассница, белобрысенькие-косички-глаза-как-пуговки - тоже воплощенное поипкро, весело семенила в школу номер семь с углубленным английским, а рядом чинно вышагивала мамаша-первосекретарша, Розалия Семеновна в девичестве Щупещюльц, щепетильная интеллигентная женщина, тщетно, но тщательно ощущающая (едва что не щекочущая!) тощую тушу тёщи правозащитницы-лесбиянки, тащащей свое тщедушное туловище между ящичных штабелей овощехранилища, подобно щуплому хомячку либо тушканчику, тащащему в защечный мешок тухнущую тушенку.
О, шведка-лесби, правозащитная шведка-лесби! И ты, ее тощая теща! Пошто попущаешь ты извращенную дщерь твою в общежитие шведской женщине? Ведь ты теперь теща ей, а она зять твоя и муж дщери твоей, и брачное ложе им шведский стол, накрытый для всех щедро, — ты же, как безумная, таращишься в потемки овощехранилища, кружась без кружевных труселей по дощато-ящичным катакомбам, — но не тащись, о тщедушная, и надень труселя обратно, и утешься, и не щупай ящики с баклажанами, ибо вотще — там нет Джавдета (с).
Повторяю: Джавдета. там. нет.
Нет, ну ты сама-то подумай — тощая ты, да, потом дщерь твоя, да еще зять твоя, да еще брачный стол ложе шведское, да шведская стенка там же, да еще общежитие, да потом еще овощехранилище… Джавдет, как по-твоему, железный что ли, да?
Иссяк Джавдет.
и что теперь с этим делать? может, секретарше подарить на 1-е мая? — день трудящихся все-таки.
А ныне герой митингов и автострад, любимец рабочих масс, весь побагровев лысиной, вставал из-за стола на борьбу с распоясовшимся завскладом. На правую руку второго секретаря был, как кастет, надет именной пятиконечный страпон, тот самый, опробованный директорской секретаршей на первомае, а левой он сжимал трофейную кочергу — ее всегда выносили на праздники и ставили в почетный угол вместе с торжественным знаменем.
— Что, нажрался? Нажрался опять, скотина?! — вопрошал громовым голосом второй секретарь, весь такой черепно-мозговой и закряхтевший, и, выставив перед собой кулак со страпоном, надвигался, пер буром в психическую на Леонида Матвеевича.
— Ты пошто к Зинке в каптерку лазишь? — недобро отвечал на это завскладом.
— Какая еще Зинка… Мерещится что ль спьяну? — не моргнув глазом отразил второй секретарь.
— Проспись иди!
Лицо завскладом сморщилось в ужасной гримасе и выразило легкое недоверие, мгновенно сменившееся тяжелым. Хватило бы и легкого, чтобы второй секретарь замер на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Но недоверие Леонида Матвеевича было полным, и второй секретарь не то что был полностью обездвижен, а уже сам ни во что не верил — да жив ли он еще? да не мерещится ли он сам себе? может, он чья-то выдумка? может, его, как Троцкого, вообще никогда не было?
А завскладом неторопливо поворотился ко второму секретарю спиной, ссутулился — и — «Только бы не ледяное презрение!» — похолодел Антон.
Оно. Излучалось всей завскладовской спиной и обдало, накрыло приросшего к полу секретаря обкома, стремительно покрывая того ледяной коркой с макушки до ног. Вот уже и страпон сковало льдом, вот и на кочерге сосульки — а вот уже и сам второй секретарь с открытым ртом рушится на пол как статуя на конкурсе ледовых скульптур — и только заиндевевший страпон, отломившись от секретарского тела, гулко катится по проходу конференц-зала.
Картина была столь ужасна, что сдали нервы третьего секретаря.
— Сколько я зарезал, сколько перерезал! — забазлал он вдруг дурным голосом и с голыми руками, не подготовив ни брони под брюки, ни завещания родной партии, попер против заведующего складом — такой весь хлипенький, такой ленинский, такой весь одноразовый и беспризорный.
Но тут уже опомнились органы — третьего секретаря на полпути перехватили милиционеры, взяли под руки и поволокли прочь из зала — для его же блага, от верной гибели подальше, а третий секретарь все равно вопил и вырывался — и вдруг заороал:
— Пусти, начальник, сам пойду! — и запел: — Эт-та было ва-а вторрник! — и с этой песней его погрузили в воронок.
В конференц-зале воцарилась мертвая тишина, и было слышно, как кто-то позади Антона негромко сказал соседу:
— Первый секретарь спалил зад, второму выразили недоверие, третьего забрала Чека, а четвертого не пришлют.
Какое не пришлют! Уже в понедельник утверждался на областном пленуме, поднявшись по таинственным ходам из глубин кадрового резерва, а после обеда мотался по партхозактивам, требуя крепить ряды и продолжать славные традиции, а со среды пошел по библиотекам, больницам, моргам, весь такой коленно-локтевой и справедливый, а уже в четверг дочурка его третьеклассница, белобрысенькие-косички-глаза-как-пуговки - тоже воплощенное поипкро, весело семенила в школу номер семь с углубленным английским, а рядом чинно вышагивала мамаша-первосекретарша, Розалия Семеновна в девичестве Щупещюльц, щепетильная интеллигентная женщина, тщетно, но тщательно ощущающая (едва что не щекочущая!) тощую тушу тёщи правозащитницы-лесбиянки, тащащей свое тщедушное туловище между ящичных штабелей овощехранилища, подобно щуплому хомячку либо тушканчику, тащащему в защечный мешок тухнущую тушенку.
О, шведка-лесби, правозащитная шведка-лесби! И ты, ее тощая теща! Пошто попущаешь ты извращенную дщерь твою в общежитие шведской женщине? Ведь ты теперь теща ей, а она зять твоя и муж дщери твоей, и брачное ложе им шведский стол, накрытый для всех щедро, — ты же, как безумная, таращишься в потемки овощехранилища, кружась без кружевных труселей по дощато-ящичным катакомбам, — но не тащись, о тщедушная, и надень труселя обратно, и утешься, и не щупай ящики с баклажанами, ибо вотще — там нет Джавдета (с).
Повторяю: Джавдета. там. нет.
Нет, ну ты сама-то подумай — тощая ты, да, потом дщерь твоя, да еще зять твоя, да еще брачный стол ложе шведское, да шведская стенка там же, да еще общежитие, да потом еще овощехранилище… Джавдет, как по-твоему, железный что ли, да?
Иссяк Джавдет.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 3 из 5
