Переселенцы

— Эй, Терентий, где тебя нелёгкая носит, подсобил бы! — кричала бабка Матрёна, зовя своего мужа помочь перевернуть коровьи ясли.

Но Терентий прикинулся глухим с рождения и только лихорадочно рылся в сене, бубня себе под нос.

— Сюда же прятал, неужто старая нашла?

Припрятанная от благоверной (которую за глаза он звал катаклизмом) бутылка, никак не находилась. В сердцах он плюнул и тут же услышал смех, больше похожий на собачий лай. Воровато оглянувшись, но никого не увидев, дед пожал плечами и решил наконец-то отозваться на голос жены. Помогая старухе, он постоянно искоса на неё поглядывал. Матрёна, видя, что в хмуром взоре мужа таится какой-то незаданный вопрос, спросила сама.

— И чего это ты, старый, всё на меня косишься, будто первый раз разглядел. Или натворил чего?

Дед крякнул и решил: другого выхода нет, может, усовестится Матрёна.

— Бутылку на сеновале ты перепрятала? Жалко тебе, да? Что немножко потяну, чтобы ноги старые резвее стали?

И сделал обиженное лицо. Бабка немного опешила от такого обвинения, но тут же опомнилась и выдала деду взбучку, вполне ожидаемую, за которые он и звал её умным словом — катаклизм. Мгновенно он вспомнил все свои прегрешения и прозвища, а также попутно узнал о новых, из коих «старый хорёк» было самым приличным. Понял дед одно: шклянки ему больше не видать, а день субботний, банька топится, обидно.

Весь оставшийся день Терентий с Матрёной не разговаривал, ходил хмурый и обиженный. И даже пустил в баню её первую, сказав, что будет немытым помирать, всё равно жизни никакой. Бабка плюнула и пошла мыться. Только затворилась дверь предбанника, как дед шмыгнул из избы и потрусил бодрой походкой, но огородами, к свояку. Там, пожаловавшись на коварство второй половины, в виде сочувствия получил от свояка поллитру и так же собачьими тропами вернулся домой, вполне себе уже счастливый.

Придя из бани, Матрёна увидела уже не хмурого мужа, а вполне весёлого деда с бельишком под мышкой.

— Никак ты, старый, помирать передумал? — съехидничала бабка.

— Не дождёшься, тебя переживу, — гордо задрав сухонький кадык, ответил дед и пошёл в баню. Подкинув парку, он грел старые свои кости, вспоминая, как он перехитрил жену. Решив ещё поддать на каменку, он потянулся за ковшиком, но не нашёл его там, где оставил.

— Что за нечистая сила? — пробубнил дед, увидев ковш у порога.

Поднял его и сунул в кадку с водой, тут же выронив, кадка была покрыта слоем льда. Дед всю свою жизнь, не веря в духов и их не встречавший, как-то вдруг засомневался в своей правоте. Глянул ещё раз: от кадки парок поднимается, вода горячая, будто только с котла кипящего налита. Перекрестился дед забытым жестом и вспомнил того, к кому давно не обращался. Вдруг под полком зашевелилось что-то… Не то, чтобы смело, но дед туда заглянул, может, зверь какой? Глядит, а там какой-то маленький, весь в шерсти и рожа, прости Господи, страшная как смертный грех.

Терентий сглотнул судорожно и решил не молчать.

— Ты кто ж таков?

Лохматый пошевелился, но вылезать не стал.

— Банник я, неужто не слыхал обо мне?

Дед порылся по сусекам памяти и вспомнил рассказы из детства, что мамка ему рассказывала.

— А откуда же ты взялся, где прятался, что не видел я тебя никогда?

— А давеча избу и баню разобрали, что у леса стояла, там я и жил. Теперь вот к тебе пришёл, хоть и не веришь ты в меня.

Дед поёжился.

— А зачем пакости строишь?

Теперь поёжился банник.

— Дык на роду мне написано с людьми не дружить. Да и ты в баню, не помолясь, без угощения, как тут удержишься, мог бы и ошпарить, да пожалел старого.

Деду стало не по себе. И тут его посетила ещё одна мысль.

— А бутылку мою на сеновале не ты часом спёр?

На какой-то момент Терентию показалось, что баннику стало стыдно.

— Не, не я. Это Никодимыч озорует.

— Так вас двое!