Вечеринка уже сходила на нет. Родители удалились первыми — хотя отец и мог перепить кого угодно, он за два дня сплошного торжества устал пьянствовать и хотел завтра сплавать с мужиками поохотиться. Поэтому произошло долгожданное — на кухне осталась одна молодежь.
134 мин, 9 сек 14217
Кулаки Адама, почти лишенные силы, непроизвольно сжались. Длинные, обломанные о камни ноги впились в ладони. То лето он тоже помнил. Им с отцом тогда удалось хорошо заработать — разгружали каменный уголь с товарняка. И ничего, что они половину денег оставили в том же городе, в кабаке… Все равно в кабаке было скучно, потому что там не хватало… Хелены. И брата. Их обоих…
— Кажется, все, — выдохнул Абель, закрывая глаза. Исповедь далась ему нелегко. На лбу и скуле даже выступили капельки пота — непонятно, из каких еще не опустошенных источников влаги его тела происходила эта испарина, последняя вода.
— Нет… Еще самое главное, — Абель что-то вспомнил и судорожно захватал ртом воздух. — Дай мне… Попить… Я еще должен сказать.
Адам поднес к его губам бутылку, тот ухватил ртом ее горлышко, как младенец — свою соску. Но выпил совсем немного.
— Я решил стать священником, — сказал он наконец, слизывая катившуюся по подбородку капельку. — Знаешь, почему? Потому что я хотел… Стать лучше тебя, Адам. Стать кем-то совсем другим, а не только «младшим братом атамана». Чтобы однажды ты пришел ко мне исповедаться, и я имел власть отпустить тебе грехи. Чтобы ты называл меня «отец». Вот… теперь совсем все. Все, что я хотел сказать.
— Только поэтому? — свистящим шепотом спросил Адам. И сам удивлялся, что подобная мелочь может быть ему важна. В изменившемся, навеки сломанном мире его все еще интересовало, по какой причине его брат захотел стать священником.
Абель, как ни странно, понял вопрос без объяснений.
— Не знаю. Не знаю я. Мне казалось, что… не только поэтому. Что есть еще что-то большее, любовь к Господу, призва… призвание. Но теперь мне так не кажется. Я просто не знаю. Но… я рад, что все так сложилось. Правда рад.
Черное потрясение — откровение того, как темна человеческая душа, причем та, которую он всегда считал белой — было для Адама болезненней всей прочей боли. Про себя он всегда знал, что он не особенно хорош. Зол, похотлив, любит хвастать и выпендриваться. Но Абель… Тот самый, чистоте и простоте которого он завидовал втайне даже от самого себя… Ведь из-за этой самой зависти некогда он и обижал брата, обижал то невниманием — то — иногда — напротив, унизительной заботой. И тут со щелчком недостающий кусочек мозаики лег на свое место.
— Знаешь, я тебе тоже завидовал, — сказал Адам, пораженный, как такая простая мысль до сих пор не приходила ему в голову. Он завидовал странной хрупкости — будто вся сила Абелева тела перешла ему в мозги. Завидовал огромным книгам, которые тот читал: Адам пару раз наугад открывал их — и не понял почти что ни строчки. Завидовал загадочному призванию, этому тонкому свету, озарявшему черты брата изнутри, когда тот перебирал свои четки или просто молчал, глядя на закатный огонь в небесах, и казалось, что он видит больше и глубже, чем другие, потому что с ним говорит Господь. Тот, Кто Адаму казался безликой, скорее пугающей, хотя и прекрасной Силой, властелином гроз, морей и человеческих жизней, для Абеля имел лицо — и Лицо было добрым. Иначе он не повесил бы у себя над кроватью картинку с этим самым Лицом, икону, написанную с Плащаницы: потрясающие светлые глаза, как драгоценные камни, чуть улыбающийся бледный рот… Иначе бы Абель не улыбался сам особенным образом, когда говорил «Господь наш и Спаситель». Вот чему — связи, личным отношениям с Богом — Адам и завидовал всю жизнь. Так сильно завидовал, что порой желал своему брату смерти.
— Я тоже завидовал тебе, — просто сказал он, не зная, как все объяснить — и надеясь, что Абель сам его поймет. Потому что они были полностью квиты и теперь могли наконец — перед самым концом — полюбить друг друга по-настоящему.
— И… Я хотел тебя убить ночью. Тут, на острове.
Абель глазами ответил — да, понимаю. Да, я знал. И Адам понял, что брат правда знал — в ту ночь он только притворялся спящим, сквозь опущенные ресницы глядя на своего брата и ожидая удара в шею ножом. И еще он ответил глазами, что нет нужды просить прощения, и не нужно долгого искупления, все прощено уже давно, сразу, может быть, даже заранее. Даже до нашего рождения. Довольно было сказать, чтобы прощение само нашло нас.
Грудь его вздымалась часто, как у умирающего зверя. Адам видел, как умирает подстреленный лось. Он часто дышал — походя на живой дергающийся валун, поросший шерстью — и косил налитым кровью глазом на стоявших вокруг него людей. Людей, смотревших и собиравшихся окончательно выбить из большого тела лосиную жизнь.
— Знаешь, я понял… — Адаму пришлось нагнуться к губам брата, чтобы расслышать его голос. — Я понял, кто толкует книгу Иова. Кто один может…
— Ты о чем?
— О Боге, — отозвался Абель. И выдохнул.
Теперь он, кажется, в самом деле мог говорить о Боге.
Адам чувствовал на щеке его дыхание — это была жизнь, с каждым прерывистым вдохом она удалялась из тела. Как воздух, уходящий из надувной лодки. Из лодки, которая толчками погружается в воду собственной смерти.
Адам потянулся и поцеловал брата в лоб.
— Кажется, все, — выдохнул Абель, закрывая глаза. Исповедь далась ему нелегко. На лбу и скуле даже выступили капельки пота — непонятно, из каких еще не опустошенных источников влаги его тела происходила эта испарина, последняя вода.
— Нет… Еще самое главное, — Абель что-то вспомнил и судорожно захватал ртом воздух. — Дай мне… Попить… Я еще должен сказать.
Адам поднес к его губам бутылку, тот ухватил ртом ее горлышко, как младенец — свою соску. Но выпил совсем немного.
— Я решил стать священником, — сказал он наконец, слизывая катившуюся по подбородку капельку. — Знаешь, почему? Потому что я хотел… Стать лучше тебя, Адам. Стать кем-то совсем другим, а не только «младшим братом атамана». Чтобы однажды ты пришел ко мне исповедаться, и я имел власть отпустить тебе грехи. Чтобы ты называл меня «отец». Вот… теперь совсем все. Все, что я хотел сказать.
— Только поэтому? — свистящим шепотом спросил Адам. И сам удивлялся, что подобная мелочь может быть ему важна. В изменившемся, навеки сломанном мире его все еще интересовало, по какой причине его брат захотел стать священником.
Абель, как ни странно, понял вопрос без объяснений.
— Не знаю. Не знаю я. Мне казалось, что… не только поэтому. Что есть еще что-то большее, любовь к Господу, призва… призвание. Но теперь мне так не кажется. Я просто не знаю. Но… я рад, что все так сложилось. Правда рад.
Черное потрясение — откровение того, как темна человеческая душа, причем та, которую он всегда считал белой — было для Адама болезненней всей прочей боли. Про себя он всегда знал, что он не особенно хорош. Зол, похотлив, любит хвастать и выпендриваться. Но Абель… Тот самый, чистоте и простоте которого он завидовал втайне даже от самого себя… Ведь из-за этой самой зависти некогда он и обижал брата, обижал то невниманием — то — иногда — напротив, унизительной заботой. И тут со щелчком недостающий кусочек мозаики лег на свое место.
— Знаешь, я тебе тоже завидовал, — сказал Адам, пораженный, как такая простая мысль до сих пор не приходила ему в голову. Он завидовал странной хрупкости — будто вся сила Абелева тела перешла ему в мозги. Завидовал огромным книгам, которые тот читал: Адам пару раз наугад открывал их — и не понял почти что ни строчки. Завидовал загадочному призванию, этому тонкому свету, озарявшему черты брата изнутри, когда тот перебирал свои четки или просто молчал, глядя на закатный огонь в небесах, и казалось, что он видит больше и глубже, чем другие, потому что с ним говорит Господь. Тот, Кто Адаму казался безликой, скорее пугающей, хотя и прекрасной Силой, властелином гроз, морей и человеческих жизней, для Абеля имел лицо — и Лицо было добрым. Иначе он не повесил бы у себя над кроватью картинку с этим самым Лицом, икону, написанную с Плащаницы: потрясающие светлые глаза, как драгоценные камни, чуть улыбающийся бледный рот… Иначе бы Абель не улыбался сам особенным образом, когда говорил «Господь наш и Спаситель». Вот чему — связи, личным отношениям с Богом — Адам и завидовал всю жизнь. Так сильно завидовал, что порой желал своему брату смерти.
— Я тоже завидовал тебе, — просто сказал он, не зная, как все объяснить — и надеясь, что Абель сам его поймет. Потому что они были полностью квиты и теперь могли наконец — перед самым концом — полюбить друг друга по-настоящему.
— И… Я хотел тебя убить ночью. Тут, на острове.
Абель глазами ответил — да, понимаю. Да, я знал. И Адам понял, что брат правда знал — в ту ночь он только притворялся спящим, сквозь опущенные ресницы глядя на своего брата и ожидая удара в шею ножом. И еще он ответил глазами, что нет нужды просить прощения, и не нужно долгого искупления, все прощено уже давно, сразу, может быть, даже заранее. Даже до нашего рождения. Довольно было сказать, чтобы прощение само нашло нас.
Грудь его вздымалась часто, как у умирающего зверя. Адам видел, как умирает подстреленный лось. Он часто дышал — походя на живой дергающийся валун, поросший шерстью — и косил налитым кровью глазом на стоявших вокруг него людей. Людей, смотревших и собиравшихся окончательно выбить из большого тела лосиную жизнь.
— Знаешь, я понял… — Адаму пришлось нагнуться к губам брата, чтобы расслышать его голос. — Я понял, кто толкует книгу Иова. Кто один может…
— Ты о чем?
— О Боге, — отозвался Абель. И выдохнул.
Теперь он, кажется, в самом деле мог говорить о Боге.
Адам чувствовал на щеке его дыхание — это была жизнь, с каждым прерывистым вдохом она удалялась из тела. Как воздух, уходящий из надувной лодки. Из лодки, которая толчками погружается в воду собственной смерти.
Адам потянулся и поцеловал брата в лоб.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 35 из 39
