Первородная кровь

Так продолжалось несколько недель, пока однажды его визиты не прекратились. Сначала это вызвало во мне легкую тревогу, потом тревога переросла в настоящее беспокойство. Меня заполнили разочарование, обида, боль в теле стала сильнее. Первое время я надеялась, что незнакомец вернется. Так как этого не происходило, я перестала ждать, решив, что такова моя участь. Умереть в одиночестве в этой унылой палате. Я стала просить Господа забрать меня скорее.

И вот, кажется, наступил тот день, когда мне суждено было расстаться со своим бренным телом. Меня сковала ужасная боль в голове и конечностях, лишая меня последних разумных мыслей. Я стонала, корчась в муках, чувствуя, как силы оставляют меня, а тело начинает привыкать к боли. Боль от этого не становилась слабее, только приобретала новые филигранные оттенки.

Прибежала медсестра, снова скрылась за дверью, наверное, побежала за врачом. Но разве мне уже могло что-нибудь помочь? Час пробил. Моя однообразная унылая жизнь подходила к концу, и я сама не раз мечтала об этом мгновении. Но что странно: какой бы ни была унылой и однообразной жизнь, перед лицом смерти все равно так страшно её терять!

Но где же медсестра? Где врач? Где хоть кто-нибудь?

Мой наполненный мукой стон пронесся по пустой палате и затих где-то вдалеке. Нехитрая мебель вокруг слилась в единую кляксу, я почувствовала, как проваливаюсь куда-то, где было тепло и уютно.

Внезапно надо мною склонилось знакомое лицо. Это была моя Галлюцинация.

«Ну вот и все, — подумала я тогда, — пора умирать. Прощай, незнакомец из глубин моего подсознания. Теперь я уже точно не узнаю, кто ты такой».

Бледные губы моего таинственного гостя изогнулись в улыбке. Откуда — то издалека, словно через густой туман, послышался его чарующий голос:

— Тебе ещё рано умирать, моя дорогая. Потому что я выбрал тебя.

Я уже проваливалась в пустоту, когда расслышала странный вопрос:

— Я не могу спасти тебя насильно. Мне нужно твое согласие. Ты хочешь, чтоб я спас тебя, Мирра?

«Как я смогу ответить? — в ужасе подумала я, силясь открыть рот.»

— Так и умру«.»

— Так ты согласна? — повторил гость свой вопрос.

«Да! Я согласна! Боже, как же я хочу жить!» Незнакомец одобрительно покачал головой. Потом извлек что-то из кармана. Ампулу с темной жидкостью. Он открыл её и поднес к моим губам.

— Ты должна это выпить. Все до последней капли. И тогда смерть не сможет забрать тебя.

Так как я была не в состоянии держать голову самостоятельно, мужчина помог мне свой рукой и стал вливать в мой рот нечто тягучее, похожее на кисель, с отвратительным вкусом. Выпить все до дна оказалось для меня нелегкой миссией, но я все же справилась. Одна капля стекла мне на подбородок, но незнакомец педантично подхватил её пальцем и размазал по моим губам. Потом с озорной искрой в глазах показал мне следы беглянки. Палец был измазан темно-красной кровью.

— Теперь ты не умрешь, — сказал мой спаситель.

— Даже больше: ты будешь абсолютна здорова. Не останется даже намека на твою ужасную болезнь. Но ты не должна забывать об этой минуте, когда Смерть уже вцепилась в тебя своими когтями. Поэтому цени мой Дар, Мирра. А пока отдыхай.

Он ушел, а уже в следующее мгновение я провалилась в глубокий сон, не рассчитывая, впрочем, проснуться.

Меня зовут Мирра Талева. Хотя это не мое настоящее имя. Когда меня, младенца двух месяцев отроду, подбросили под двери детского дома на окраине города, я была укутана в одеяло с надписью «Mirra Talevo», обозначающей, вероятно, фирму-изготовителя, так что воспитатели, недолго думая, так и записали меня в бумаги. Можно только порадоваться, что кукушка-мать не завернула меня в одеяло какой-нибудь японской фабрики, иначе была бы я сейчас Чун Ли. Кстати, моя подруга Катя, знающая эту историю, надо мной иногда так подшучивает.

Я выросла в детском приюте. Замкнутой и нелюдимой. Играла чужими куклами, носила чужую одежду, уже поношенную, но добротно отстиранную и залатанную умелыми руками нашей прачки тети Нины. Поэтому меня до сих пор охватывает восхитительное чувство счастья, стоит мне купить себе что-то новое, ещё никем не использованное, пахнущее по-особенному.

До пяти лет я наивно полагала, что все дети в мире живут так, как я. Что у них много мам, которые меняются каждые два-три дня; что папой они называют бородатого сторожа, вечно пьяного, но доброго и улыбчивого; что многочисленные братья и сестры постоянно снуют у тебя перед носом, намереваясь отобрать игрушку; что нет ничего личного, и кукла, которую ты сегодня прозвала Маней, может завтра оказаться Ларисой или Марусей. Слепая уверенность в том, что в мире все устроено именно так, спасала меня от разочарований реальности. Я была вполне довольна своим детством, не подозревая, что оно могло бы быть другим.