Песнь соловья

Вдали виднеется дом брата, там еще горит свет. Прибавляю шаг, желая добраться до теплого места быстрее. Трижды ругаю себя за то, что во имя ничего поперся в это место.

Иду быстрее и замечаю, что становится все темнее.

Стоп.

Замираю. Как только я останавливаюсь, так сразу же перестает темнеть. Медленно отшагиваю назад. Еще. Еще, еще и еще. Начинает становится светлее.

— Не может… Быстро отхожу назад. Дом, кажется, стал вместо этого в два раза дальше.

— Черт! — вскрикиваю, отскакивая. Наткнулся на пугало.

— Тебя тут не было! — оглядываюсь по сторонам. Судорожно пытаюсь понять, где я.

Говорят, что в сошедшем с рельс поезде нет атеистов. Их так же и не бывает в том месте, где появляется Сатана.

Огромная рожа, вырезанная на тыкве, глазеет на меня. Перевожу дух. На этом чудике какие-то лохмотья, намотанные вместо рукавов, черная жилетка и развивающийся галстук.

Отхожу от пугала, оборачиваюсь в сторону дома. Стемнело совсем.

Тучи, кажется, стали ниже обычного, словно пытаюсь придавить меня. Не выдерживаю, срываюсь с места и бегу к дому. Начинает темнеть все сильнее, дом ни каплю не приблюжается. Слышу за спиной чье-то прерывистое дыхание, какие-то отрывистые звуки.

Э-э-эх.

Кажется, что у того, кто приближается ко мне, отняли язык, поэтому он выталкивает из себя звук за звуком.

Не оборачиваюсь, потому что страшно. Эти стоны сливаются со звуком сердца, которое колотится неестественно неровно.

Э-э-эх-х-х.

На небе появляются первые звезды, дом брата резко приближается ко мне. В нем гаснет свет и щелкает ключ. Запирают дверь.

— Подождите! — кричу я, залетая на порог. Поднимается ветер, срывает с меня шляпу, что-то невесомое обнимает меня, прижимается и касается шеи, дергает за ворот пальто и забирается под одежду, проходя по спине холодом.

— Пустите! Это я! — барабаню, что есть силы. Холод касается моей щеки, опутывает шею и вжимается в меня.

Э-э-эх.

— Да пустите! Брат! — в панике ору я, морща глаза от ледяного пота, что течет по моему лицу. Колени дрожат, вот-вот и я упаду в паническом ужасе на землю.

— О, это ты… — жена брата открывает мне дверь, ветер тут же прекращается. В воздухе становится неестественно душно. Вваливаюсь в дом. Огромный, теплый, светлый дом. Крещусь. Никогда бы не подумал, что… — Быстро у вас темнеет, — говорю, кидая чемодан и сам падая на пол.

— Что с тобой? — она хватает меня под руки. Прибегают два мальчика, помогают мне встать.

— На улице уже давно темно, в такое время принято запирать окна и двери.

— Вы же не верите в эти сказки, — поднимаюсь, отдаю одежду мальчикам.

— Ну, все делают. А если отличаешься тут от других, то будут говорить, что мы сами этот Сатана, — она улыбается, закрывая последнее окно.

— Так, несите вещи наверх, в комнату рядом с чердаком. Ты уж прости, не лучшее место… Отдали этим двум сорванцам, когда те стали у нас жить, — она лохматит волосам двум мальчикам, немного похожим друг на друга.

— Братья?

— Да. Одному шестнадцать, другому четырнадцать, хорошие мальчишки. Бегите.

Они хватают чемодан и тащат наверх. Мы с женой брата не спеша поднимаемся по деревянной лестнице, погружаясь из освещенной прихожей в темноту коридора.

— Муж уехал?

— Уже вчера вечером отправился.

Мы подходим к деревянной двери, открываем. Маленькая комната с зелеными обоями, деревянным полом, в одно окно.

— Ночью не жарко, так что не открывай, пожалуйста, окно.

Киваю, вспоминая пугало в поле. Нет, оно точно не заберется ко мне через форточку.

— Покажу тебе нашего мальчика, за которым ты будешь присматривать.

— Вы его отдадите в приют?

— Не хотелось бы, — вновь выходим в коридор, дверь за мной защелкивается. Мальчишки бегут в свои комнаты, пока мы подходим к обитой одеялом двери.

— Он очень милый и хороший. Ты бы женился да сам усыновил его, — она тихо смеется, берется за ручку двери.

— Вряд ли потянем уход за ним, хоть дети его больше и не боятся. И ты не бойся, хорошо? — она открывает дверь, пропускает меня.

— Подожди, тут выключатель.

Киваю. В соседних комнатах слышу гул детворы. Мелкие резвятся… Все так же тяжело дышу. Точно так же, как за мной дышали перед дверью пару секунд назад.

— Его комната на чердаке? — изумляюсь, когда тусклый свет светильника в конце комнаты загорается. У крохотного окошка, рядом с кроватью, застеленной белыми простынями, лежит тело человека.

— Некуда больше было пристроить, да тут у нас чисто. Ему больше и не надо.

Медленно идем к кровати, как только под нами скрипит пол, тело на кровати дергается.

— Ему сколько?

— Смотрели документы в его сумке, написано, что он 1973 года.

— Значит, шестнадцать? Эй, привет, — как только подхожу, то вижу перед собой бледное лицо с вваленными щеками, зашитыми веками глаз. Бледное тело укрыто одеялом, подушка местами в крови, белые волосы разбросаны по подушке, на кончиках рта запекшаяся кровь. Ресницы смешиваются с неровным швом синих ниток.

Охаю от ужаса.