Было еще только шесть утра, а очередь уже обвилась вокруг магазина. Резкий ветер забирался под одежду и бросал в лицо колючие снежинки.
Добавить в моё избранное
7 мин, 49 сек 17218
Если что — скажите. Отпущу без проблем.
— Спасибо, я вроде хотел сегодня уже доделать, как договаривались.
— Да ладно, как хотите.
Письмо не давало Василию Петровичу покоя. Линии выходили правильные, но какие-то некрасивые. А для хорошего конструктора некрасиво — значит неверно. Почертив минут сорок, он отправился в курилку. Там стояли двое знакомых молодых инженеров из бригады наземного обеспечения. Обменявшись с ними приветствиями, Кабиков закурил, достал листок, поджег его, подержал на весу и бросил в урну.
— Вот, дурные вести жгу, — ответил он на немой вопрос курильщиков.
— Случилось что?
— Да нет, ерунда, — Василий Петрович еще раз затянулся вонючей «Примой» и пошел к себе.
— Вот ведь не везет человеку, — сказал один инженер другому, глядя Кабикову в спину.
— Жена померла, сына убили. Знаешь, кстати, за что?
— Так, слухи. Он, вроде, частным бизнесом заняться пытался и что-то с кем-то не поделил?
— Не чего-то не поделил. Он платить бандитам отказался. А этим сейчас никто не указ. Они, блин, — власть. Так-то. Да и с женой… Прикинь, у больницы денег на лекарства не было! Куда, блин, все катится…
— А-а. Все равно дальше только хуже. А этот — вот человечище! Я бы, наверно, на его-то месте, плюнул на все и запил. Тоска ж беспросветная. А он — ни фига. Держится. Просто вещь в себе. В этот момент опять вошел Кабиков. Вид у него был донельзя ошарашенный.
— Ребята, я тут письмо жег?
— Ой, Василий Петрович, вам плохо? Может, врача?
— Жег письмо или нет?
— Ну да, жгли. Вон пепел в урне…
— Та-ак…
— Кабиков прислонился к стене и сполз на скамейку. Руки не слушались, и огня ему поднес один из инженеров. Другой побежал за врачом, но вернулся с бригадиром.
— Не бережете вы себя, Василий, — укоризненно сказала Любовь Сергеевна.
— Ничего, уже все нормально. Правда, не выспался. Можно, я пойду все-таки домой?
— Идите, идите. Отлежитесь до послезавтра. Может, ребят попросить, пусть проводят?
— Да нет, спасибо. Дойду.
Василий Петрович вышел из проходной, сощурился — от искрящегося на солнце снега слепило глаза — и глубоко вдохнул морозный воздух. Закашлялся. Пока шел до метро, уже без всякой надежды порвал и бросил свое письмо несчастья в попавшуюся на пути урну. А в вагоне нащупал его в кармане пиджака…
— Водки мне, Маш, дайте. Талон-то отоварить надо, — сказал Кабиков продавщице.
— И закуски что ли, какой-нибудь.
— Где ж я вам закуску-то возьму? Вона, салат дальневосточный только. Полки и впрямь были уставлены унылыми серо-зелеными банками с морской капустой.
— Ну, давайте. Давайте этот ваш салат.
— И не мой он вовсе. Нечего тут вздыхать, — обиделась продавщица.
Дома Василий Петрович водрузил авоську с бутылкой и банкой капусты на кухонный стол и пошел в комнату. Достал из серванта стопку, посмотрел на свет. Стекло было пыльным. Он не протирал пыль, да и вообще не доставал лишнюю посуду после поминок. «Надо еще раз внимательно перечитать, что там написано» — подумал Кабиков, споласкивая рюмку холодной водой. При попытке включить горячую, кран издавал душераздирающее хлюпанье и хрюканье. Похоже, ее отключили. После первых ста граммов, похрустев морской капустой, в которой попадался песок, Василий Петрович провел контрольный эксперимент. Опять порвал письмо и спустил клочки в унитаз. Долго смотрел, как с шумом убегает вода, унося белые обрывки. А вернувшись на кухню, налил себе еще стопочку и совершенно спокойно взял лежавший на столе листок.
«Царь Тьмы, значит, придет, — думал слегка осоловевший Кабиков.»
— Хреновина какая-то. Да? А письмо почему тогда не уничтожается? Ну и ладно. Не мне решать. Я не последний. Пусть последний решает. Только кто? А не все равно? Всю жизнь за меня все решали. Партия и правительство. Ну почему я-то?«.»
Василий Петрович быстро оделся, побежал в соседний дом, сунул листок в первый попавшийся почтовый ящик. Ухмыльнулся, увидев, что письмо попадет в тринадцатую квартиру.
Уже темнело и теплым светом загорались окна.
Не обнаружив листка ни у себя в ящике, ни дома, Кабиков от радости хлебнул прямо из горлышка. «Вот и славно, — думал он, усаживаясь за стол и наливая уже в рюмку.»
— Все опять в порядке. Никаких писем несчастья не бывает. Бывает только жизнь несчастная. Как у меня. Я ведь все потерял. Отчего мне не умереть? А ведь страшно. Что там-то, на том свете. И решать за весь мир страшно. Я ведь маленький человек, а не спаситель мира. Ну что я могу, что? А другие? Они что могут? Такие же маленькие люди… Нельзя так, нельзя… А как можно? Я вот, как там меня прозвали, вещь в себе. И со стороны непонятный, и для себя самого — загадка, шифр…
Правда, вот только всю жизнь за меня другие решали… Всегда так было.
— Спасибо, я вроде хотел сегодня уже доделать, как договаривались.
— Да ладно, как хотите.
Письмо не давало Василию Петровичу покоя. Линии выходили правильные, но какие-то некрасивые. А для хорошего конструктора некрасиво — значит неверно. Почертив минут сорок, он отправился в курилку. Там стояли двое знакомых молодых инженеров из бригады наземного обеспечения. Обменявшись с ними приветствиями, Кабиков закурил, достал листок, поджег его, подержал на весу и бросил в урну.
— Вот, дурные вести жгу, — ответил он на немой вопрос курильщиков.
— Случилось что?
— Да нет, ерунда, — Василий Петрович еще раз затянулся вонючей «Примой» и пошел к себе.
— Вот ведь не везет человеку, — сказал один инженер другому, глядя Кабикову в спину.
— Жена померла, сына убили. Знаешь, кстати, за что?
— Так, слухи. Он, вроде, частным бизнесом заняться пытался и что-то с кем-то не поделил?
— Не чего-то не поделил. Он платить бандитам отказался. А этим сейчас никто не указ. Они, блин, — власть. Так-то. Да и с женой… Прикинь, у больницы денег на лекарства не было! Куда, блин, все катится…
— А-а. Все равно дальше только хуже. А этот — вот человечище! Я бы, наверно, на его-то месте, плюнул на все и запил. Тоска ж беспросветная. А он — ни фига. Держится. Просто вещь в себе. В этот момент опять вошел Кабиков. Вид у него был донельзя ошарашенный.
— Ребята, я тут письмо жег?
— Ой, Василий Петрович, вам плохо? Может, врача?
— Жег письмо или нет?
— Ну да, жгли. Вон пепел в урне…
— Та-ак…
— Кабиков прислонился к стене и сполз на скамейку. Руки не слушались, и огня ему поднес один из инженеров. Другой побежал за врачом, но вернулся с бригадиром.
— Не бережете вы себя, Василий, — укоризненно сказала Любовь Сергеевна.
— Ничего, уже все нормально. Правда, не выспался. Можно, я пойду все-таки домой?
— Идите, идите. Отлежитесь до послезавтра. Может, ребят попросить, пусть проводят?
— Да нет, спасибо. Дойду.
Василий Петрович вышел из проходной, сощурился — от искрящегося на солнце снега слепило глаза — и глубоко вдохнул морозный воздух. Закашлялся. Пока шел до метро, уже без всякой надежды порвал и бросил свое письмо несчастья в попавшуюся на пути урну. А в вагоне нащупал его в кармане пиджака…
— Водки мне, Маш, дайте. Талон-то отоварить надо, — сказал Кабиков продавщице.
— И закуски что ли, какой-нибудь.
— Где ж я вам закуску-то возьму? Вона, салат дальневосточный только. Полки и впрямь были уставлены унылыми серо-зелеными банками с морской капустой.
— Ну, давайте. Давайте этот ваш салат.
— И не мой он вовсе. Нечего тут вздыхать, — обиделась продавщица.
Дома Василий Петрович водрузил авоську с бутылкой и банкой капусты на кухонный стол и пошел в комнату. Достал из серванта стопку, посмотрел на свет. Стекло было пыльным. Он не протирал пыль, да и вообще не доставал лишнюю посуду после поминок. «Надо еще раз внимательно перечитать, что там написано» — подумал Кабиков, споласкивая рюмку холодной водой. При попытке включить горячую, кран издавал душераздирающее хлюпанье и хрюканье. Похоже, ее отключили. После первых ста граммов, похрустев морской капустой, в которой попадался песок, Василий Петрович провел контрольный эксперимент. Опять порвал письмо и спустил клочки в унитаз. Долго смотрел, как с шумом убегает вода, унося белые обрывки. А вернувшись на кухню, налил себе еще стопочку и совершенно спокойно взял лежавший на столе листок.
«Царь Тьмы, значит, придет, — думал слегка осоловевший Кабиков.»
— Хреновина какая-то. Да? А письмо почему тогда не уничтожается? Ну и ладно. Не мне решать. Я не последний. Пусть последний решает. Только кто? А не все равно? Всю жизнь за меня все решали. Партия и правительство. Ну почему я-то?«.»
Василий Петрович быстро оделся, побежал в соседний дом, сунул листок в первый попавшийся почтовый ящик. Ухмыльнулся, увидев, что письмо попадет в тринадцатую квартиру.
Уже темнело и теплым светом загорались окна.
Не обнаружив листка ни у себя в ящике, ни дома, Кабиков от радости хлебнул прямо из горлышка. «Вот и славно, — думал он, усаживаясь за стол и наливая уже в рюмку.»
— Все опять в порядке. Никаких писем несчастья не бывает. Бывает только жизнь несчастная. Как у меня. Я ведь все потерял. Отчего мне не умереть? А ведь страшно. Что там-то, на том свете. И решать за весь мир страшно. Я ведь маленький человек, а не спаситель мира. Ну что я могу, что? А другие? Они что могут? Такие же маленькие люди… Нельзя так, нельзя… А как можно? Я вот, как там меня прозвали, вещь в себе. И со стороны непонятный, и для себя самого — загадка, шифр…
Правда, вот только всю жизнь за меня другие решали… Всегда так было.
Страница 2 из 3
