Он всегда был одинок. Даже и сам не помнил, когда стал одиноким. Знал только, что люди отвратительны, что у многих из них на уме одна грязь и злоба, и это нереально злило его. Потеряв родных и дорогих людей, он поклялся жестоко расправиться с подобным ничтожеством, что когда-то лишило его последней радости. Люди были ненавистными и отвратительными тварями, гнусными и продажными. А он… Он просто хотел, чтобы этого зла стало меньше.
1 мин, 51 сек 697
Ненависть слишком больно жгла сердце, из глаз часто струились слезы, но их никто не замечал под маской. Только черные, словно ночное небо, глаза подозрительно блестели много больше обычного. Он не помнил, сколько на его руках крови, скольких он убил, вырезал почки и тихо, без зазрения совести, их съел, сколько еще страданий за невинных ему придется вынести и сколько еще душ безжалостно загубить. Время неизбежно текло, слезы постепенно высыхали, а число прирезанных людей неизменно росло. Он же иногда грустно вспоминал об убитых родителях, а потом мстил за них миру с утроенной жестокостью. Вкус крови на губах стал обыденным, а серость дней — привычной. Разве что очень-очень редко он думал, что неплохо бы и завязать с такой житухой. Он ведь мог. Только не хотел. Детские страхи и юношеская ненависть прочно засела в сердце, которое и билось-то иногда через силу, потому что надо, надо выбираться, вставать на ноги и кромсать, кромсать, кромсать уродов до ошметков мяса, до новых вырезанных почек, до новых криков и слез.
Джек тоже устал. Покоя ему в этой жизни не давали лишь детские воспоминания, глупые насмешки над необычными глазами мальчика, эти подколки и тихая, одинокая боль. Он скучал по Джастину, который действительно завидовал ему, искренне хотел дружить и всегда выручал в трудную минуту. Без друга в этом мире жизнь становилась все невыносимее и ужаснее.
Поэтому он просто убивал.
Вкус соленых от крови свежих почек стал настолько обычным, что Джек окончательно перестал заботиться о том, что же он все-таки ест. Будто все так и должно быть, в порядке вещей. Вот и сегодня вечером, прикончив любовную парочку, так нахально разгуливающую по подворотням и противно смеющуюся. В этом смехе парень узнал хохот, преследовавший его в школьные годы. То, что Джека до сих пор не нашли, наводило на мысль, что его вообще не собираются искать. Впрочем, это было только на руку. В руке парень держал почку, единственную недоеденную. Остальные три он уже умял, а эту почему-то есть не торопился. И дело даже не в том, чья она, что из себя представляет и так далее. Мысли настойчиво лезли в голову, а рука предательски дрожала. Джек снова услышал в крике девушки это чертово школьное прозвище Безглазый. А потом перед глазами всплыла картина растерзанных родителей и застреленного друга…
По посеревшему лицу парня вновь скатилась одинокая слеза.
Джек тоже устал. Покоя ему в этой жизни не давали лишь детские воспоминания, глупые насмешки над необычными глазами мальчика, эти подколки и тихая, одинокая боль. Он скучал по Джастину, который действительно завидовал ему, искренне хотел дружить и всегда выручал в трудную минуту. Без друга в этом мире жизнь становилась все невыносимее и ужаснее.
Поэтому он просто убивал.
Вкус соленых от крови свежих почек стал настолько обычным, что Джек окончательно перестал заботиться о том, что же он все-таки ест. Будто все так и должно быть, в порядке вещей. Вот и сегодня вечером, прикончив любовную парочку, так нахально разгуливающую по подворотням и противно смеющуюся. В этом смехе парень узнал хохот, преследовавший его в школьные годы. То, что Джека до сих пор не нашли, наводило на мысль, что его вообще не собираются искать. Впрочем, это было только на руку. В руке парень держал почку, единственную недоеденную. Остальные три он уже умял, а эту почему-то есть не торопился. И дело даже не в том, чья она, что из себя представляет и так далее. Мысли настойчиво лезли в голову, а рука предательски дрожала. Джек снова услышал в крике девушки это чертово школьное прозвище Безглазый. А потом перед глазами всплыла картина растерзанных родителей и застреленного друга…
По посеревшему лицу парня вновь скатилась одинокая слеза.
