Фандом: Гарри Поттер, Вселенная Стивена Кинга. Так, запоминаем: сперва исчезает слух. Уши будто ватой обложило, двигателей почти не слышно. А вот чувствительность пока сохраняется, рука, зараза, ноет. Жаль, учёные, мать их, и просто любители паранормальной хрени так и не узнают, что чувствует человек, путешествующий во времени. Такое бы записать, вот только рабочая рученька подвела. Да и когда записывать? Некогда…
109 мин, 32 сек 8534
— Мадемуазель Гардье, если человек хочет жить, медицина бессильна. Это общеизвестный факт. Говорить-то я говорил… И не просто говорил, а действовал: уже собирался узнавать его настоящее имя, чтобы поискать родных и сообщить им о смерти. Если честно, думал, что так и будет. Он был в коме почти два месяца. Настоящее имя его неизвестно, вы же в курсе анонимата у легионеров. Знаю только, что парень из Британии, но откуда, не представляю.
— И с чего вдруг вы передумали?
— Во-первых, он совсем молодой, всего-то двадцать три года. Жалко стало мальчишку. К тому же организм крепкий, оставалась крошечная надежда, что выкарабкается. Во-вторых, легионеры — на полном обеспечении государства, и за каждого пациента платят немало и не жадничают. В-третьих, он — герой, спас из огня шесть человек, так почему бы и ему не дать шанс.
Женщина усмехнулась.
— Я так понимаю, есть и «в-четвертых»?
— Есть, мадемуазель Гардье. Мне самому стал очень интересен этот пациент.
— С чего бы вдруг?
— Знаете, — зашептал доктор, — каждое дежурство я захожу к тяжелым и коматозникам проверять приборы жизнеобеспечения и записываю показания. Чистая формальность, но так полагается.
— Знаю. И что?
— Просто… Не знаю, как и сказать, — он кашлянул. — Только не подумайте, что я спятил. Словом, когда я подходил к Клеману, мне постоянно чудилась какая-то чертовщина…
— Чертовщина? — женщина, видно, едва сдерживалась, чтобы не посоветовать коллеге посетить еще одного коллегу — психиатра.
— Словом, я несколько раз видел какой-то странный свет…
— Свет? Над ним? Вокруг него? — Ах, сколько недоверия в голосе! Сколько скепсиса и уверенности в том, что если что-то науке неизвестно, значит, этого нет и быть не может.
— Внутри, мадемуазель Гардье, внутри.
Она закашлялась.
— Ладно, доктор Лерон, мало ли, что могло показаться с недосыпа. Давайте лучше взглянем на факты.
— Хорошо! Факты так факты, — он зашуршал какими-то бумагами. — Вот, взгляните, мадемуазель Гардье: это фото повреждений, когда Клемана практически при смерти доставили в госпиталь. А вы ведь понимаете, что Бейрут и Воклюз находятся друг от друга не на расстоянии вытянутой руки. Во время транспортировки он и впал в кому. Болевой шок, скорей всего. И заражение.
— Ладно, и что дальше?
— А теперь посмотрите сюда… — Жак Клеман чувствовал, как до него аккуратно дотрагиваются пальцы в резиновой перчатке. — Видите? Кожа как у младенца — ровная и без каких-либо намёков на шрамы. Как вы это объясните, а?
«Магия. Меня спасла магия, — подумал Жак, силясь улыбнуться. — Что же такое со мной случилось? Как вышло, что я чуть не спёкся?»
Воспоминания нахлынули внезапно — вначале рваные, смазанные, в виде кусков паники, ужаса и обрывков боли; постепенно они обрели целостность и четкость.
Это случилось двадцать третьего октября восемьдесят третьего<sup>1</sup>, в половине седьмого утра, когда на территорию штаба французских миротворцев в Бейруте, где квартировала часть второго инженерно-сапёрного полка Иностранного легиона, ворвался «Мерседес-Бенц», груженый минами. В этот день террористы из Организации объединения Палестины на таком же заминированном грузовике атаковали и американцев. Взрыв на территории Бейрутского аэропорта, где располагались морские пехотинцы США, случился секунд на двадцать раньше. Он разбудил многих, в том числе и Жака, и это спасло им жизни. Американцам повезло меньше, хотя пожар во французских казармах бушевал не менее яростный. Жак лично вынес шесть человек из огня, и был бы седьмой, восьмой, девятый, но… Палочка, без которой Клеман уже не мыслил себя, сломалась, когда он неудачно перебросил через плечо бесчувственного товарища. Через пылающие обломки они выбрались чудом, горя заживо. Жак не знал, выжил ли тот, кого он пытался спасти, или умер от ожогов, но ему самому повезло.
«Или не повезло, смотря как посмотреть… Впрочем, Брюно, похоже, тоже задержался на этом свете, раз эти двое о шести спасённых говорили».
Жак знал, что Ника Хоупвелла уже не было в Ливане. Он к восемьдесят третьему вернулся в Британию и поступил на службу в САС<sup>2</sup>.
«Черт! Точно! САС! Нужно узнать, какое сегодня число! Я же должен быть там… В Белфасте! Мальчишки! Они же погибнут!»
Превозмогая страшную слабость, Жак с трудом поднял запекшиеся веки.
— Пить! — хрипло прошептал он, ослепленный ярким светом.
— Мадемуазель Гардье! — крикнул доктор. — Смотрите! Клеман пришел в себя!
Тотчас рядом с ним оказалась невысокая полноватая женщина лет тридцати с белесым пучком на голове.
«Странно, — подумал Жак, — я представлял её более… хм… симпатичной… Пока не увидел».
— Мсье Клеман? Как вы себя чувствуете? Что вы помните? Я должна проверить ваше дыхание и сердцебиение лично… Скоро перевязка, и должна сказать, что регенерация тканей у вас просто удивительная…
— Какое сейчас число?
— Что? — она слегка опешила.
— Какое сейчас число?
— И с чего вдруг вы передумали?
— Во-первых, он совсем молодой, всего-то двадцать три года. Жалко стало мальчишку. К тому же организм крепкий, оставалась крошечная надежда, что выкарабкается. Во-вторых, легионеры — на полном обеспечении государства, и за каждого пациента платят немало и не жадничают. В-третьих, он — герой, спас из огня шесть человек, так почему бы и ему не дать шанс.
Женщина усмехнулась.
— Я так понимаю, есть и «в-четвертых»?
— Есть, мадемуазель Гардье. Мне самому стал очень интересен этот пациент.
— С чего бы вдруг?
— Знаете, — зашептал доктор, — каждое дежурство я захожу к тяжелым и коматозникам проверять приборы жизнеобеспечения и записываю показания. Чистая формальность, но так полагается.
— Знаю. И что?
— Просто… Не знаю, как и сказать, — он кашлянул. — Только не подумайте, что я спятил. Словом, когда я подходил к Клеману, мне постоянно чудилась какая-то чертовщина…
— Чертовщина? — женщина, видно, едва сдерживалась, чтобы не посоветовать коллеге посетить еще одного коллегу — психиатра.
— Словом, я несколько раз видел какой-то странный свет…
— Свет? Над ним? Вокруг него? — Ах, сколько недоверия в голосе! Сколько скепсиса и уверенности в том, что если что-то науке неизвестно, значит, этого нет и быть не может.
— Внутри, мадемуазель Гардье, внутри.
Она закашлялась.
— Ладно, доктор Лерон, мало ли, что могло показаться с недосыпа. Давайте лучше взглянем на факты.
— Хорошо! Факты так факты, — он зашуршал какими-то бумагами. — Вот, взгляните, мадемуазель Гардье: это фото повреждений, когда Клемана практически при смерти доставили в госпиталь. А вы ведь понимаете, что Бейрут и Воклюз находятся друг от друга не на расстоянии вытянутой руки. Во время транспортировки он и впал в кому. Болевой шок, скорей всего. И заражение.
— Ладно, и что дальше?
— А теперь посмотрите сюда… — Жак Клеман чувствовал, как до него аккуратно дотрагиваются пальцы в резиновой перчатке. — Видите? Кожа как у младенца — ровная и без каких-либо намёков на шрамы. Как вы это объясните, а?
«Магия. Меня спасла магия, — подумал Жак, силясь улыбнуться. — Что же такое со мной случилось? Как вышло, что я чуть не спёкся?»
Воспоминания нахлынули внезапно — вначале рваные, смазанные, в виде кусков паники, ужаса и обрывков боли; постепенно они обрели целостность и четкость.
Это случилось двадцать третьего октября восемьдесят третьего<sup>1</sup>, в половине седьмого утра, когда на территорию штаба французских миротворцев в Бейруте, где квартировала часть второго инженерно-сапёрного полка Иностранного легиона, ворвался «Мерседес-Бенц», груженый минами. В этот день террористы из Организации объединения Палестины на таком же заминированном грузовике атаковали и американцев. Взрыв на территории Бейрутского аэропорта, где располагались морские пехотинцы США, случился секунд на двадцать раньше. Он разбудил многих, в том числе и Жака, и это спасло им жизни. Американцам повезло меньше, хотя пожар во французских казармах бушевал не менее яростный. Жак лично вынес шесть человек из огня, и был бы седьмой, восьмой, девятый, но… Палочка, без которой Клеман уже не мыслил себя, сломалась, когда он неудачно перебросил через плечо бесчувственного товарища. Через пылающие обломки они выбрались чудом, горя заживо. Жак не знал, выжил ли тот, кого он пытался спасти, или умер от ожогов, но ему самому повезло.
«Или не повезло, смотря как посмотреть… Впрочем, Брюно, похоже, тоже задержался на этом свете, раз эти двое о шести спасённых говорили».
Жак знал, что Ника Хоупвелла уже не было в Ливане. Он к восемьдесят третьему вернулся в Британию и поступил на службу в САС<sup>2</sup>.
«Черт! Точно! САС! Нужно узнать, какое сегодня число! Я же должен быть там… В Белфасте! Мальчишки! Они же погибнут!»
Превозмогая страшную слабость, Жак с трудом поднял запекшиеся веки.
— Пить! — хрипло прошептал он, ослепленный ярким светом.
— Мадемуазель Гардье! — крикнул доктор. — Смотрите! Клеман пришел в себя!
Тотчас рядом с ним оказалась невысокая полноватая женщина лет тридцати с белесым пучком на голове.
«Странно, — подумал Жак, — я представлял её более… хм… симпатичной… Пока не увидел».
— Мсье Клеман? Как вы себя чувствуете? Что вы помните? Я должна проверить ваше дыхание и сердцебиение лично… Скоро перевязка, и должна сказать, что регенерация тканей у вас просто удивительная…
— Какое сейчас число?
— Что? — она слегка опешила.
— Какое сейчас число?
Страница 27 из 30
