Как хочется спать… Безумно, дико. Я так устал, так вымотался, не приведи господь.
Добавить в моё избранное
1 мин, 54 сек 15965
Почему я не отдыхал, почему всё время работал, вкалывал, пахал на ПапуКарлу и на прочих сладких папиков… на сволочь всякую. Но теперь я сплю, и никто не сможет мне помешать в моём сне. НИКТО. Но почему-то я не могу уснуть — что-то мне мешает. Что? Надо собраться с мыслями и выяснить, что же мне мешает заснуть? Да, вот что — мне очень жёстко лежать. И странно? На чём же таком жёстком я лежу? И почему мною выбрано такое непригодное для сна ложе? Ведь у меня есть мягкая, просторная кровать, удобный для отдыха диван? И почему я лежу на спине? Я же всю жизнь засыпал либо на боку, либо лёжа на животе? Почему я не переворачиваюсь на бок? Почему я лежу, бог знает на чём, и не встану, не лягу в кровать и не приму удобную позу для продолжения сладкого сна, ведь я так хочу спать… Я дома, я слышу, как тикают антикварные часы, подаренные братвой на сорокалетие, я слышу, как в соседней комнате разговаривает подруга моей жизни. Но почему она теперь плачет? Я так хочу спать, я немного посплю…
Холодно и душно. Жёстко и неудобно. Но нет сил дотянуться до пледа, кстати, а где он? И нет никаких сил открыть глаза… Нет сил открыть глаза… Спать…
Такое чувство, что меня начинает укачивать, но это даже убаюкивает. Я слышу улицу: едут машины — они гудят… они всё время гудят, гудят, гудят… И очень много голосов, знакомых и чужих, и опять холодно, и опять плачет Кристине. Собрав всю волю в кулак, приказываю себе: Встать, Встать! Вставай… Тщетно. Начинает работать какой-то механизм. Снова плачет Кристине, плачет уже совсем рядом. Но плач стихает, а по телу разливается долгожданное тепло, переходящее в нестерпимый жар. Дышать уже абсолютно нечем — тяжкий дух жжёного волоса остервенело просачивается в простреленное лёгкое, отчётливо слышится, как лопаются глаза, сначала правый, затем левый… А сколько их у меня? А это уже не важно. Я вырываюсь наружу и мчусь вверх, ввысь, туда, где под холодным февральским солнцем кружатся в пёстром хороводе ждущие своего часа души знакомые и чужие. Сна уже не будет. Никогда. Да он мне теперь и не нужен.
Но почему? Почему я?
— А что ты хотел? — спрашивает меня мой внутренний голос.
— Ты хотел как-нибудь иначе чтобы вышло?
И я мирюсь со случившимся, ибо понимаю, что сам карту тянул, и никто меня не подначивал.
Холодно и душно. Жёстко и неудобно. Но нет сил дотянуться до пледа, кстати, а где он? И нет никаких сил открыть глаза… Нет сил открыть глаза… Спать…
Такое чувство, что меня начинает укачивать, но это даже убаюкивает. Я слышу улицу: едут машины — они гудят… они всё время гудят, гудят, гудят… И очень много голосов, знакомых и чужих, и опять холодно, и опять плачет Кристине. Собрав всю волю в кулак, приказываю себе: Встать, Встать! Вставай… Тщетно. Начинает работать какой-то механизм. Снова плачет Кристине, плачет уже совсем рядом. Но плач стихает, а по телу разливается долгожданное тепло, переходящее в нестерпимый жар. Дышать уже абсолютно нечем — тяжкий дух жжёного волоса остервенело просачивается в простреленное лёгкое, отчётливо слышится, как лопаются глаза, сначала правый, затем левый… А сколько их у меня? А это уже не важно. Я вырываюсь наружу и мчусь вверх, ввысь, туда, где под холодным февральским солнцем кружатся в пёстром хороводе ждущие своего часа души знакомые и чужие. Сна уже не будет. Никогда. Да он мне теперь и не нужен.
Но почему? Почему я?
— А что ты хотел? — спрашивает меня мой внутренний голос.
— Ты хотел как-нибудь иначе чтобы вышло?
И я мирюсь со случившимся, ибо понимаю, что сам карту тянул, и никто меня не подначивал.
