Поэтония

Я сижу над уроками — не разгибаюсь.

Виновата ли я, что всегда расшибаюсь?

Она хотела сказать «всегда ошибаюсь», но женщина этого не знала и, подумав, что девочка бредит, отвела ее к врачу.

Врач осмотрел «больную» и велел ей сказать«резеда». Катерина тут же сказала, правда на свой лад:

— Лебеда!

Доктор, конечно, подумал, что она смеется над ним, но у нее и в мыслях ничего подобного не было. Напротив, она надеялась, что этому замечательному доктору удастся наконец-то вылечить ее от необычного дефекта речи, и смело начала:

Рассказать давно хочу

про болезнь мою рвачу,

но, к несчастью, не бывала

до сих пор у коновала…

Врач пришел в ярость: это было слишком — назвать рвачом и коновалом такую знаменитость, как он! И где? В Поэтонии, славящейся своими вежливыми жителями! Нет, он этого так не оставит! И доктор вызвал полицейского, с тем чтобы тот препроводил Катерину к родителям и посоветовал поместить ее в Дом поэтического перевоспитания.

По дороге, упираясь изо всех сил, Катерина попыталась растолковать полицейскому, что, собственно, произошло:

— Верьте, я сама не рада…

Я ошиблась… Вот засада!

Можно было вас не звать:

я хотела расстрелять…

Полицейский содрогнулся. Откуда ему было знать, что под «засадой» Катерина подразумевала«досаду», а произнося страшное слово «расстрелять», имела в виду мирное «рассказать»? Уверенный, что имеет дело с особо опасной преступницей, он защелкнул на ней наручники и вместо дома доставил ее в тюрьму.

Дверь камеры захлопнулась за ней, и Катерина долго-предолго плакала. Мало того, что бедняжку никто не понимал, никто не любил, так теперь ее еще и заперли в этих холодных стенах! Катериной овладело великое отчаяние, под бременем которого сердце ее сжалось в маленький комочек. Как только ей разрешили отправить родителям письмо, она написала:

«Я пишу из заточения.»

Ах, какое наслаждение:

вашу дочь судить хотят!

Нужен лучший автомат«.»

Если верить записке, она жаждала крови, и, разумеется, никакого автомата мама с папой ей не прислали (в результате она осталась без адвоката). В то же время у родителей появилась надежда, что тюрьма исправит Катерину: если бы в тюрьме было очень плохо, разве она написала бы, что сидеть там — наслаждение?

Судья, знаменитый поэт с прекрасными голубыми глазами, спросил подсудимую:

Обвиняемая виновна?

Да или нет?

Пусть правдивым будет ответ.

Катерина прижала руку к сердцу и торжественно поклялась:

Не виновата ни капли я,

верьте мне, господин свинья!

Все в зале суда так и ахнули. Прокурор вскочил на ноги: -

Не допущу такого позора.

Требую смертного приговора!

Какого позора? Что она сделала? Ответила на вопрос господина судьи, только и всего. И, веря в торжество справедливости, она закричала:

— Я не совершила преступления,

но готова попросить отмщения!

Она хотела сказать «прощения», но у прокурора не было причины не верить собственным ушам, и он пришел в еще большую ярость:

— Хорошо известно многим:

никогда я не был строгим,

но сейчас, как никогда,

буду строгим, господа.

Я преступницы подобной,

невоспитанной и злобной,

разрази меня гроза,

не видал вовек в глаза.

Пусть найдут, что я жестокий,

умоляю суд высокий

внять призыву моему,

посадить ее в тюрьму.

Не на годик, не на десять -

посолидней срок отвесить,

в общем — что там говорить!

к ста годам приговорить.

Бедняжка Катерина похолодела от ужаса. Сто лет тюремного заключения! За что! Если допустить, что она нарочно грубила людям, даже и тогда подобный приговор — неслыханная жестокость. И она закричала об этом:

Чем я вам не угодила?

Даже если я убила,

за решетку тем не менее

за такое преступление

не должны людей бросать

Справедливей — забодать…

Но что она говорила? Она не сомневалась, что справедливее было бы не забодать ее, а оправдать:

— Нет, зачем же забодать!

Я не то хочу сказать.

Верьте слову моему:

я мечтаю сесть в тюрьму.

В отчаянии от ошибок, она ошибалась снова и снова, и все смотрели на нее с возмущением. Прокурор кипел от гнева: на скамье подсудимых он видел закоренелую преступницу, совершенно лишенную чувства поэзии, что считалось в Поэтонии тягчайшим преступлением.

И только судья все внимательнее и внимательнее слушал Катерину. Этот замечательный поэт отличался на редкость тонким поэтическим слухом, уловившим в ответах обвиняемой некоторую странность. А обвиняемая, плача и заикаясь, несла уже что-то совсем невразумительное:

— Вам не понять…

Какой там оправдать!

Я хочу кровать…

Пятью пять — двадцать пять…

Я не гениальная…

Слово завиральное…

Снова карнавальное…

Рифма распроклятая!

Разве виновата я?

Вата…

Не желаю автомата,

мне нужны котята,

ничего другого…

Виновато слово!

Мне нужна подкова,

нет, обнова, нет, не слово -

Ну конечно, слово! Как я бестолкова…

Глядя на Катерину большими голубыми глазами, судья решительно ее оборвал:

— Тут кончается стишок,

так что ротик — на замок!