Пока вино не превратилось в уксус

Все эти скверные мысли, догадки — одна гаже другой — заворочались внутри, словно отвратительные черви. Рону захотелось содрать с себя шкуру, чтобы избавиться от них. Он принялся бездумно царапать собственные руки: бледная кожа моментально покрылась алыми полосами.

— Рон! Что ты делаешь? — Джинни перехватила его запястья, разводя руки в стороны. Тревогой на её лице можно было захлебнуться. Рон поспешно отвёл взгляд — у него нестерпимо защипало в глазах. Он не заметил, как Джинни отпустила его, как принялась осторожно поглаживать царапины на предплечьях. Вот он был полон злости и отвращения, а секунду спустя почувствовал себя пустым. Самым пустым на свете человеком. А ещё преданным. И бесконечно глупым. В памяти совершенно некстати снова всплыл поцелуй с Луной — это было не с ним, не этим вечером… А он, идиот, распереживался! Ещё бы — впервые в жизни изменил, и не кому-нибудь, а своей законной жене!

Почему-то Рон не мог сейчас думать о Гермионе как-то иначе. В его нынешнем представлении она была некой абстрактной женщиной, с которой его связывали узы брака. Узы, которые она без особых сожалений порвала. Где же он ошибся? Когда упустил свою Гермиону и позволил ей превратиться в безликую «жену»? В неверную жену…

В это до сих пор верилось с трудом: Гермиона Грейнджер, правильная до мозга костей, до скрежета зубов, «мисс Идеальность» — как это она умудрилась оступиться?

— Прости, наверное, не следовало говорить тебе этого посреди ночи… — послышался тихий шепот Джинни. Она перестала его гладить и теперь неловко мяла край своей ночной рубашки. Рон пожал плечами.

— Следовало сказать мне, как только ты узнала. А ты ещё и защищала её за ужином!

— Ох, Рон, это нелегко! — взвилась Джинни. — Ты не представляешь, как я измучилась: как только увидела, почти рванула к тебе, потом передумала. Решила — а вдруг это несерьёзно? Подумаешь, лёгкая интрижка! Я… я не хотела разрушать вашу семью!

Рон собрался было накинуться на сестру, но, заметив, какое у нее несчастное лицо, передумал. Вместо этого приобнял Джинни за плечи.

— Ладно уж, какой теперь смысл сокрушаться, — вздохнул он, чувствуя, как сдавливает грудь. Будто лёгкие решили устроить забастовку и не принимать больше воздух.

— Мне так жаль, Рон, — пробормотала Джинни, опуская голову ему на плечо. — Я думала, у вас всё так же хорошо, как и у нас. Война позади, вы женаты — чего ещё не хватало?

— Не знаю, — честно признался Рон. А мозг уже начал лихорадочно перебирать воспоминания… Вот они с Гермионой впервые целуются посреди полуразрушенного Хогвартса. Она первая кинулась к нему — она всегда была смелее. Вот они спустя две недели после битвы наконец-то получают возможность побыть наедине. Им обоим неловко: Рон не знает, что говорить, куда деть руки, Гермиона прячет глаза. Словно не было у них семи лет дружбы. Разбить лёд удаётся на большом празднике, который закатывает Молли Уизли, когда боль потерь немного утихает. Домашнее малиновое вино делает своё дело: Рон зажимает Гермиону у стены сарая на заднем дворе и неуклюже, но весьма страстно целует. С тех пор они становятся настоящей парой: целуются, ругаются, мирятся, а в один божественный момент наконец-то начинают заниматься сексом.

Рон долго тянет с предложением: ему кажется, что свадьба «оборвёт» его обычную жизнь, и у него уже не будет той свободы, к которой он привык. Они всё чаще ругаются — не из-за свадьбы, конечно, а потому, что Гермиона обвиняет его в лени и неамбициозности. Тогда он идёт работать в аврорат, чтобы доказать: амбиций в нём хоть отбавляй! И наконец-то покупает Гермионе кольцо. Она, конечно, соглашается. Потому что любит. Любила… Конечно, любила! И Рон любил, очень… И тогда ему казалось, что этого вполне достаточно: людям для счастья должно хватать любви, разве нет?

В этот момент Рону на глаза попалась колдография родителей, которую Джинни водрузила на каминную полку. На ней чета Уизли была ещё довольно молода: лохматый Артур, в немного перекошенных очках, обнимал хохочущую Молли — не такую полную, как нынешняя, но гораздо более беззаботную. Рон никогда не задумывался над тем, что держало его родителей вместе столько лет. Они же тоже ругались, порой довольно эмоционально. Да и отца его нельзя было назвать слишком амбициозным — так почему мать не пилила его из-за этого?

Рассматривая снимок, он начал вспоминать моменты, которые раньше казались ему незначительными: как мама беспокоилась, когда отца долго не было дома, как суетливо накрывала на стол, когда он приходил. Старалась угодить в мелочах. Откладывала ему кусочек пирога с патокой, пока дети не слопали всё, причесывала его непослушные волосы. А отец обнимал мать и что-то тихо нашептывал ей, успокаивая, когда она срывалась на близнецов. Приходил со службы с незатейливыми букетиками полевых цветов, собранных по дороге домой. Приглашал мать потанцевать, когда по радио крутили её любимые песни.