Фандом: Ориджиналы. После неудачи в поисках принцессы Жанны королю Хауруну остаётся либо вернуться в Белый город, либо наудачу отправиться дальше в путешествие по своей стране, которую он совсем не знает.
176 мин, 9 сек 1953
Шагая обратно к избушке, Толя весь дрожал, не зная, отчего. Русалок он не боялся. Наоборот, душу грело счастьем нащупанного во тьме пути и осознанием того, что министр всё же человек. К этому счастью примешивалась тревога, но менестрель настолько был измотан всем услышанным, что не мог ни о чём думать, и, пробравшись в тёмную тихую горницу, забрался на полати и тут же заснул. Толя с чистой совестью готов был поклясться, что не встречалось ещё на их пути города мрачнее, чем Салем. Он, как и большинство встреченных на пути городов, стоял на холме, окружённый низкими крепостными стенами, почерневшими от дождей и мха. Очевидно было, что за ними не ухаживали со времени возведения. Людей видно почти не было, только на подъезде к городу навстречу путникам попалась телега, запряжённая чахлой лошадёнкой. Правил ею мужик в натянутой на глаза шапке, а на телеге за его спиной сидела женщина, закутанная в чёрный платок. Лия быстро направила к ним своего коня и спросила возницу:
— Простите, сударь, вы не знаете…
— Не знаю, — весьма невежливо прохрипел мужик, и, недобро покосившись, стегнул конягу. Лия, пожав плечами, отъехала обратно к своим спутникам, а Толя, вспомнив, задал-таки свой вопрос:
— А кто здесь наместник?
То, как внезапно осёкся Хаурун, до этого обсуждавший с Магнусом проблему исходного состояния вещества, не предвещало ничего хорошего.
— Кардинал де Эль-Келино, — промолвил Люциус. — Его преосвященство, министр церковной политики.
Менестрель хмыкнул, не очень-то испугавшись. Судя по тому, что он подслушал лунной ночью на берегу озера, быть министром святейшему Бонифацию оставалось недолго.
Ворота города были открыты, от них вела грязная тесная немощёная улочка. Вместо привратников у ворот стояли три монаха в чёрных рясах, а четвёртый, обернувшись к ним, бубнил под нос что-то, отдалённо напоминающее молитву. Периодически монахи клали земные поклоны находящейся неподалёку от ворот луже с помоями.
— Добрый день, господа служители церкви, — громко поздоровался первый министр. Бормотание прервалось, четыре пары глаз уставились на путешественников.
— Храни вас господь, — ответил читавший молитвы монах, вытащил у себя из-за ворота большущий крест и осенил им присутствующих. Толя поёжился, вспомнив двор королевского замка и своё посвящение в солдаты.
— С чем вы прибыли в сей благочестивый град? — поинтересовался монах тем временем.
— Мы едем по надобностям государственной службы, — холодно ответствовал герцог и достал из-за пазухи заранее приготовленную бумагу. — В наши обязанности входит ревизия постоялых дворов, харчевен, кабаков, гостиниц на предмет…
— Нет-нет, помилуй господи! — Монах замахал руками. — Как можно? Нет у нас ни кабаков, ни харчевен, сие есть притоны разврата!
— Как?! — изумился Хаурун. — У вас не пьют?!
Монах недоумённо посмотрел на него.
— Пьют, сударь, отчего же не пить? Только вино продаёт святая церковь, так как только она имеет право надзирать за пороками людскими.
Хаурун явно пытался сообразить, как это соотносится, когда Магнус толкнул его, чтобы он ничего больше не сказал.
— Ну а гостиница у вас есть? — спросил тем временем Люциус.
— Гостиница есть, — подтвердил монах. — При монастыре святого Ибрагима.
— Мы должны её осмотреть, — нетерпеливо сказал министр. — Это наша обязанность — отчитаться в Белый город, хорошо ли содержат гостиницы по всей стране, как кормят постояльцев и прочее.
— Понимаю, понимаю, — кивнул монах. — Бог вам в помощь.
Люциус направил коня в ворота, и остальные двинулись за ним, радуясь, что проволочки закончились. Но тут монах забежал вперёд и раскинул руки перед ними.
— Стойте, братья мои! Не можно войти в сей град святой…
Король и министр одинаково нахмурились.
— … без исповеди и отпущения грехов!
— Р-р-р! — сказала Лия, и Магнус толкнул и её.
— Мы согласны, исповедуйте, — дипломатично согласился министр, спрыгивая с коня. Остальные последовали его примеру. Монах развернулся и повёл их в избушку, вероятно, некогда бывшую караульной. На противоположной от двери стороне висело распятие. Свет почти не проникал сквозь закопчённые стёкла. Горели лампады. Монах встал спиной к распятию и оглядел пятерых путников, выстроившихся перед ним, набрал воздуха.
— Грешники! Грешники! Кайтесь!
Толя отметил, что голос у него явно не дотягивал до того, чтобы пробирать грешные души и настраивать их на нужные эмоции.
— Кто первый? — деловито спросил монах и достал откуда-то толстенную книгу.
— Толще, чем свод законов! — шепнул Толе король, чем привлёк внимание монаха:
— Идите вы, сын мой.
Хаурун подошёл.
— Преклоните колена!
Король фыркнул.
— Да ладно, преклоню, я не гордый! — заявил он, чем добился расположения исповедника:
— К счастью, этот порок вас миновал, сын мой. Что же до остальных грехов?
Король замялся, глядя на него снизу вверх. Монах решил ему помочь:
— Не воровали ли вы, сын мой?
— А! — вспомнил Хаурун и покаянно опустил голову. — Воровал…
— Хорошо, — сказал монах. — А ещё что?
— Простите, сударь, вы не знаете…
— Не знаю, — весьма невежливо прохрипел мужик, и, недобро покосившись, стегнул конягу. Лия, пожав плечами, отъехала обратно к своим спутникам, а Толя, вспомнив, задал-таки свой вопрос:
— А кто здесь наместник?
То, как внезапно осёкся Хаурун, до этого обсуждавший с Магнусом проблему исходного состояния вещества, не предвещало ничего хорошего.
— Кардинал де Эль-Келино, — промолвил Люциус. — Его преосвященство, министр церковной политики.
Менестрель хмыкнул, не очень-то испугавшись. Судя по тому, что он подслушал лунной ночью на берегу озера, быть министром святейшему Бонифацию оставалось недолго.
Ворота города были открыты, от них вела грязная тесная немощёная улочка. Вместо привратников у ворот стояли три монаха в чёрных рясах, а четвёртый, обернувшись к ним, бубнил под нос что-то, отдалённо напоминающее молитву. Периодически монахи клали земные поклоны находящейся неподалёку от ворот луже с помоями.
— Добрый день, господа служители церкви, — громко поздоровался первый министр. Бормотание прервалось, четыре пары глаз уставились на путешественников.
— Храни вас господь, — ответил читавший молитвы монах, вытащил у себя из-за ворота большущий крест и осенил им присутствующих. Толя поёжился, вспомнив двор королевского замка и своё посвящение в солдаты.
— С чем вы прибыли в сей благочестивый град? — поинтересовался монах тем временем.
— Мы едем по надобностям государственной службы, — холодно ответствовал герцог и достал из-за пазухи заранее приготовленную бумагу. — В наши обязанности входит ревизия постоялых дворов, харчевен, кабаков, гостиниц на предмет…
— Нет-нет, помилуй господи! — Монах замахал руками. — Как можно? Нет у нас ни кабаков, ни харчевен, сие есть притоны разврата!
— Как?! — изумился Хаурун. — У вас не пьют?!
Монах недоумённо посмотрел на него.
— Пьют, сударь, отчего же не пить? Только вино продаёт святая церковь, так как только она имеет право надзирать за пороками людскими.
Хаурун явно пытался сообразить, как это соотносится, когда Магнус толкнул его, чтобы он ничего больше не сказал.
— Ну а гостиница у вас есть? — спросил тем временем Люциус.
— Гостиница есть, — подтвердил монах. — При монастыре святого Ибрагима.
— Мы должны её осмотреть, — нетерпеливо сказал министр. — Это наша обязанность — отчитаться в Белый город, хорошо ли содержат гостиницы по всей стране, как кормят постояльцев и прочее.
— Понимаю, понимаю, — кивнул монах. — Бог вам в помощь.
Люциус направил коня в ворота, и остальные двинулись за ним, радуясь, что проволочки закончились. Но тут монах забежал вперёд и раскинул руки перед ними.
— Стойте, братья мои! Не можно войти в сей град святой…
Король и министр одинаково нахмурились.
— … без исповеди и отпущения грехов!
— Р-р-р! — сказала Лия, и Магнус толкнул и её.
— Мы согласны, исповедуйте, — дипломатично согласился министр, спрыгивая с коня. Остальные последовали его примеру. Монах развернулся и повёл их в избушку, вероятно, некогда бывшую караульной. На противоположной от двери стороне висело распятие. Свет почти не проникал сквозь закопчённые стёкла. Горели лампады. Монах встал спиной к распятию и оглядел пятерых путников, выстроившихся перед ним, набрал воздуха.
— Грешники! Грешники! Кайтесь!
Толя отметил, что голос у него явно не дотягивал до того, чтобы пробирать грешные души и настраивать их на нужные эмоции.
— Кто первый? — деловито спросил монах и достал откуда-то толстенную книгу.
— Толще, чем свод законов! — шепнул Толе король, чем привлёк внимание монаха:
— Идите вы, сын мой.
Хаурун подошёл.
— Преклоните колена!
Король фыркнул.
— Да ладно, преклоню, я не гордый! — заявил он, чем добился расположения исповедника:
— К счастью, этот порок вас миновал, сын мой. Что же до остальных грехов?
Король замялся, глядя на него снизу вверх. Монах решил ему помочь:
— Не воровали ли вы, сын мой?
— А! — вспомнил Хаурун и покаянно опустил голову. — Воровал…
— Хорошо, — сказал монах. — А ещё что?
Страница 37 из 49
