Половина лета

Зябко кутаясь в плащ, Люциус подкинул ещё хвороста в костёр, потом подошёл к Толе. Тот приподнялся на локте, шёпотом спросил:

— Ну ведь не мог я убить этого парня словом?!

Ждал он подтверждения своим словам, но не дождался. Люциус присел рядом, в свете занимающейся утренней зари вглядываясь в его лицо, и жёстко сказал:

— Мы этого не знаем. Не знаем, как слово воздействует на действительность. Может быть, вы изменили его судьбу своей жаждой выместить боль. А может, просто увидели наперёд, что ему предстоит.

— Но это же колдовство! — сказал Толя. — А я не…

Министр оборвал его:

— Кто сказал, что нет?Августовская ночь пахла полынью и сверкала звёздами. Заброшенная деревянная часовня посреди чистого поля недалеко от Тиза глядела пустыми окнами, в которых было видно тёмное небо со светлой полоской на западе. Кони хрустели травой, поле вокруг молчало. Толя доел вяленое мясо и растянулся на плаще возле костерка, сложенного из сухих стеблей травы. Магнус, по-видимому, уже спал, Лия, зевая, устраивалась поудобнее. Люциус отошёл проверить лошадей, вернулся, лёг напротив Толи, а Хаурун всё сидел у ветхой бревенчатой стены и смотрел в небо.

— Упала звезда… — как бы про себя тихо произнёс он, но Толя услышал. — Значит, умер кто-то… Менестрель? Не спишь ещё?

Толя перевернулся на живот, оперся на локти.

— Спать бы ложились, — сказал он шёпотом. — Вставать завтра рано…

— Знаю, — вздохнул король. — Менестрель, почему всё так?

Толя понял, помолчал, прежде чем ответить.

— На всё воля богов.

— А у тебя на всё один ответ, — огрызнулся Хаурун. — Если на всё воля богов, то зачем мы живём-то? Пусть бы они за нас решали.

— Не знаю… — протянул Толя, раздумывая. — Глупые мы потому что. И злые.

— А почему злые? — не отставал король. — Должна же быть причина.

— Философский вопрос, — ответил Толя. — Если бы мы эту причину знали, то давно бы уже не были глупыми и злыми.

— Думаешь, захотели бы? — горько усмехнулся Хаурун. — Менестрель, вот мы почти всю страну проехали, а что хорошего видели?

— Есть в нашей стране хорошее, — запротестовал Толя, но король оборвал его нетерпеливым движением руки:

— Что ты мне голову морочить собрался? Я своими глазами всё видел, а ты тут… Спи давай.

Толя послушно прилёг, завернулся в плащ, прислушиваясь к тому, что делает Хаурун. Тот ещё немного посидел, потом, вероятно, думая, что все спят, прошипел сквозь зубы:

— Да к дьяволу оно всё!

Менестрель слышал, что он поднялся, и по удаляющемуся шороху травы догадался, что Хаурун скрылся за углом часовни. У Толи нехорошо ёкнуло сердце: он знал, что король, отдаваясь чувствам, действует, не думая, и вспомнил, что он тоже носит с собой нож. Менестрель поднялся тихо, и ни один стебелёк не хрустнул у него под ногами. Ещё одна звезда упала с неба, когда он дошёл до угла и двинулся вдоль стены. Добравшись до следующего угла, он осторожно выглянул, опасаясь увидеть страшное.

Хаурун сидел у стены прямо на земле и, запрокинув голову к небу, сотрясался в беззвучных рыданиях. Толя, вцепившись в замшелое дерево, с ужасом и непониманием смотрел, как он кусает пальцы, рвёт фибулу плаща и ворот куртки, яростным движением вытирает щёки и плачет снова. Придя в себя, менестрель уже хотел шагнуть вперёд, чтобы поддержать, хотя бы побыть рядом, но тут чья-то рука перехватила его за пояс, а вторая зажала ему рот, и над ухом раздалось рассерженное:

— Тихо, вы мне сейчас всё испортите!

Толю с силой утянули назад, за угол и впечатали в стену. Люциус навис над ним, хмурясь и на всякий случай не отпуская его плечи.

— Тихо, говорю вам, — повторил он. — Пусть выплачется, раз уж думает, что его бездействие — причина всех бед.

— Но это не так! — шёпотом запротестовал Толя. Герцог посмотрел на него долго и изучающе.

— Это так, — жёстко сказал он. — По крайней мере, отчасти так.

Тут Толя понял, что глаза его сияют не хуже звёзд, и инстинктивно отпрянул, пытаясь стряхнуть руки с плеч.

— И что же я могу вам испортить, милорд? — дерзко спросил он. — Какой-нибудь секретный план?

— Вы правы, — легко согласился министр. — И, поверьте мне, для Хауруна сейчас лучше винить себя.

Толя молчал, прикидывая, что здесь может быть хорошего.

— Когда выплачется — к нему пойду я, — тихо промолвил Люциус, наклоняясь к его уху. — Вы станете его утешать, а это здесь лишнее.

Толя, от испуга плохо соображая, что делает, нахально задрал нос и поглядел прямо в глаза-звёзды:

— Уж не думаете ли вы, милорд, что всех окружающих можете заставить делать то, что вам нужно?

Герцог на удивление быстро справился с собой и не дал гневу вырваться. Толя поразился тому, что его это почему-то расстроило.

— Господин менестрель, я взываю к вашему благоразумию. Я не могу ввести вас в курс дела, но, зная, что вы меня опасаетесь, заверяю, что не причиню вреда никому из тех, кто мне дорог.

— Расплывчатая формулировка, — улыбнулся-оскалился Толя, уже понимая, что в своей дерзости зашёл слишком далеко. — Откуда мне знать, кто вам дорог?