Помилостивей к слабостям пера…

Конечно, не того Вильяму хотелось, видит бог, совсем не того… Он вполне мог бы написать такую пьесу, где люди обнажали бы самые тонкие стороны своей души! Разумеется, это вышло бы в ущерб шутовским кривляньям (которые сейчас, к счастью, стремительно выходят из моды) и дешевому пафосу (который, видимо, не выйдет из моды никогда). И Вильям гордился бы этим! Но Катберту виднее. Если для того, чтобы их общий корабль под названием «театр» удержался на плаву в шумном житейском море, ему, Вильяму, придется спеленать свое воображение и заткнуть кляпом рот своему таланту — что ж, он готов пойти на это.

Хотелось бы, конечно, намекнуть зрителям (если не нынешним, то хотя бы будущим, которые станут смотреть эту пьесу после его смерти — и, возможно, будут иметь более тонкие вкусы), что эта пьеса — далеко не то, что он, Вильям, мог бы дать людям, прояви он свой талант по максимуму. Но как это сделать поэлегантнее? Словно в ответ на его раздумья, в голове сами собой стали складываться строчки. Вильям прикинул, где бы они лучше всего смотрелись, и решил, что самое место им — в конце пролога. Он обмакнул перо в чернильницу и размашисто вывел:

Помилостивей к слабостям пера —

Их сгладить постарается игра.