Лукич пробудился оттого, что с треском распахнулось окно. Ночной ветер ворвался в избу, разбросав старые газеты. Лукич выругался и поднялся с кровати. Тут он заметил, что в комнате кто-то есть.
Добавить в моё избранное
6 мин, 19 сек 15213
— Кто здесь? — спросил он, шаря по столу в поисках спичек.
При дрожащем свете спички Лукич разглядел, что возле двери стоит женщина. Голая женщина с веревкой на шее. Огонек погас, и в ту же секунду окно захлопнулось. Лукич вздрогнул и попытался зажечь другую спичку. Холодная рука опустилась ему на плечо, и коробок упал на пол.
— Пойдем со мной, — сказала женщина.
Лукич послушался, и они вышли во двор.
— Скучаешь по ней?
Он кивнул.
— Она ждет тебя.
Женщина сняла с себя веревку и протянула ее Лукичу.
— Вы снова будете вместе. Поспеши, она уже заждалась.
Он накинул веревку на шею и взглянул в холодные глаза духа. Через несколько минут ночной ветер раскачивал его тело, висящее на дереве.
Солнце поднялось над маленькой деревушкой, затерявшейся в степях Хакасии. Последняя неделя была для ее жителей не самой спокойной. Пять человек покончили с собой за это время. И все они выбрали один способ. Михаил скучал за стойкой почты, низенькое здание которой стояло на самом краю деревни. Сегодня он выдал одно ценное письмо и одну бандероль. И то было много. Местные жители не слишком хорошо поддерживали связь с миром.
Скрипнув, отворилась дверь. Вошла бабка Пелагея.
— Денечка тебе доброго, Миша.
— И вам не хворать, бабушка.
— Дай мне, милок, конвертик.
— По России? Обычный?
— Да уж не в Америку, конечно. Сестре в Новосибирск писать буду.
Михаил протянул ей конверт. Бабка Пелагея бросила на стойку монетки и спрятала конверт в потрепанную тряпичную сумку.
— Помирать сестра собралась-то. Уж свидеться, видно, не судьба нам напоследок. Хоть напишу.
Михаил кивнул.
— А что Лукича не пришел проводить?
— Да и сам не знаю. Собирался, но что-то так и не пошел.
— Молодой Лукич был еще. Пятый десяток только разменял. Жена-то его тоже молодой померла. Это он за ней отправился. Поончах, видно, надоумил.
— Кто надоумил? — спросил Михаил.
— Да известно кто, Поончах.
— Это вы о чем, бабушка, толкуете?
— Эх, молодежь. Ничего то вы не знаете. Поончах — это черт. Ночью он приходит и повеситься уговаривает. Начнешь его слушать, и пиши пропало. Наутро уж мертвым тебя найдут.
— Это легенда такая?
— Да какая легенда. Матушка моя рассказывала, что, бывало, Поончах целые деревни за одну ночь изводил, — она взглянула на настенные часы.
— Ой, заболталась я с тобой. Давай, милок, побегу я.
— Всего доброго. Заходите.
— Зайду, зайду. Вот письмо сестре напишу и зайду, — бабка Пелагея засеменила к выходу.
Михаил вышел на крыльцо и закурил. Потом он вернулся на почту, где в одиночестве просидел до самого закрытия. Больше за конвертами никто не приходил.
А утром по деревне разнеслась весть — бабка Пелагея повесилась. Соседка зашла к ней отсыпать муки и увидела, что та висит на кухонной балке. В кармане застиранного халата лежало недописанное письмо сестре. Неразборчивым старушечьим почерком были описаны последние деревенские новости. «Поончах чорче» — писала она по-хакасски про повесившихся жителей. Поончах ходит…
После скромных поминок Михаил пошел к председателю. Харатий сидел на лавочке возле избы и курил «Беломор».
— Здорово, почта.
— Здорово, председатель.
Михаил взял предложенную папиросу и сел рядом. Некоторое время они молча курили.
— Ну, что думаешь?
— Харатий щелчком отбросил бычок в кусты малины.
— Даже и не знаю. Шесть человек меньше чем за две недели. Как это может быть?
— Я голову уже поломал. Будто черт их всех попутал.
— О! Бабка Пелагея что-то говорила мне про черта. Как же она его назвала? Пончих?
— Поончах? — председатель взглянул на Михаила.
— Да, да. Точно! Поончах! Ты тоже про него слышал?
— Слышал. Раньше у хакасов много было разных духов. Поончахом звали черта-душителя. Сейчас-то все эти байки уже забывать стали. А вот батя мой покойный рассказывал, что Поончах и к нему приходил. Голая баба с веревкой. И говорит, почти уже вешаться собрался, да только собака в хату вбежала и духа прогнала.
Харатий, кряхтя, поднялся.
— Зайдешь?
— Нет, спасибо. Пойду я. Бывай, председатель.
— Бывай, почта.
— Просыпайся, отец тебя видеть хочет.
— Где он?
— Пойдем, он ждет тебя на улице. Через два дня после смерти председателя Михаил получил посылку на свое имя. Почтовый грузовик уехал, а он так и стоял, с удивлением смотря на фанерный ящичек. Адрес и имя отправителя были настолько размазаны, что нельзя было разобрать ни единой буквы. Михаил содрал верхнюю крышку, заглянул в посылку и тут же отпрянул. Внутри лежала веревка. Он осторожно протянул руку и вытащил веревку из ящика.
При дрожащем свете спички Лукич разглядел, что возле двери стоит женщина. Голая женщина с веревкой на шее. Огонек погас, и в ту же секунду окно захлопнулось. Лукич вздрогнул и попытался зажечь другую спичку. Холодная рука опустилась ему на плечо, и коробок упал на пол.
— Пойдем со мной, — сказала женщина.
Лукич послушался, и они вышли во двор.
— Скучаешь по ней?
Он кивнул.
— Она ждет тебя.
Женщина сняла с себя веревку и протянула ее Лукичу.
— Вы снова будете вместе. Поспеши, она уже заждалась.
Он накинул веревку на шею и взглянул в холодные глаза духа. Через несколько минут ночной ветер раскачивал его тело, висящее на дереве.
Солнце поднялось над маленькой деревушкой, затерявшейся в степях Хакасии. Последняя неделя была для ее жителей не самой спокойной. Пять человек покончили с собой за это время. И все они выбрали один способ. Михаил скучал за стойкой почты, низенькое здание которой стояло на самом краю деревни. Сегодня он выдал одно ценное письмо и одну бандероль. И то было много. Местные жители не слишком хорошо поддерживали связь с миром.
Скрипнув, отворилась дверь. Вошла бабка Пелагея.
— Денечка тебе доброго, Миша.
— И вам не хворать, бабушка.
— Дай мне, милок, конвертик.
— По России? Обычный?
— Да уж не в Америку, конечно. Сестре в Новосибирск писать буду.
Михаил протянул ей конверт. Бабка Пелагея бросила на стойку монетки и спрятала конверт в потрепанную тряпичную сумку.
— Помирать сестра собралась-то. Уж свидеться, видно, не судьба нам напоследок. Хоть напишу.
Михаил кивнул.
— А что Лукича не пришел проводить?
— Да и сам не знаю. Собирался, но что-то так и не пошел.
— Молодой Лукич был еще. Пятый десяток только разменял. Жена-то его тоже молодой померла. Это он за ней отправился. Поончах, видно, надоумил.
— Кто надоумил? — спросил Михаил.
— Да известно кто, Поончах.
— Это вы о чем, бабушка, толкуете?
— Эх, молодежь. Ничего то вы не знаете. Поончах — это черт. Ночью он приходит и повеситься уговаривает. Начнешь его слушать, и пиши пропало. Наутро уж мертвым тебя найдут.
— Это легенда такая?
— Да какая легенда. Матушка моя рассказывала, что, бывало, Поончах целые деревни за одну ночь изводил, — она взглянула на настенные часы.
— Ой, заболталась я с тобой. Давай, милок, побегу я.
— Всего доброго. Заходите.
— Зайду, зайду. Вот письмо сестре напишу и зайду, — бабка Пелагея засеменила к выходу.
Михаил вышел на крыльцо и закурил. Потом он вернулся на почту, где в одиночестве просидел до самого закрытия. Больше за конвертами никто не приходил.
А утром по деревне разнеслась весть — бабка Пелагея повесилась. Соседка зашла к ней отсыпать муки и увидела, что та висит на кухонной балке. В кармане застиранного халата лежало недописанное письмо сестре. Неразборчивым старушечьим почерком были описаны последние деревенские новости. «Поончах чорче» — писала она по-хакасски про повесившихся жителей. Поончах ходит…
После скромных поминок Михаил пошел к председателю. Харатий сидел на лавочке возле избы и курил «Беломор».
— Здорово, почта.
— Здорово, председатель.
Михаил взял предложенную папиросу и сел рядом. Некоторое время они молча курили.
— Ну, что думаешь?
— Харатий щелчком отбросил бычок в кусты малины.
— Даже и не знаю. Шесть человек меньше чем за две недели. Как это может быть?
— Я голову уже поломал. Будто черт их всех попутал.
— О! Бабка Пелагея что-то говорила мне про черта. Как же она его назвала? Пончих?
— Поончах? — председатель взглянул на Михаила.
— Да, да. Точно! Поончах! Ты тоже про него слышал?
— Слышал. Раньше у хакасов много было разных духов. Поончахом звали черта-душителя. Сейчас-то все эти байки уже забывать стали. А вот батя мой покойный рассказывал, что Поончах и к нему приходил. Голая баба с веревкой. И говорит, почти уже вешаться собрался, да только собака в хату вбежала и духа прогнала.
Харатий, кряхтя, поднялся.
— Зайдешь?
— Нет, спасибо. Пойду я. Бывай, председатель.
— Бывай, почта.
— Просыпайся, отец тебя видеть хочет.
— Где он?
— Пойдем, он ждет тебя на улице. Через два дня после смерти председателя Михаил получил посылку на свое имя. Почтовый грузовик уехал, а он так и стоял, с удивлением смотря на фанерный ящичек. Адрес и имя отправителя были настолько размазаны, что нельзя было разобрать ни единой буквы. Михаил содрал верхнюю крышку, заглянул в посылку и тут же отпрянул. Внутри лежала веревка. Он осторожно протянул руку и вытащил веревку из ящика.
Страница 1 из 2
