По дороге к машине Леонард мельком взглянул на кафе «У пруда». У освещенного солнцем окна, спиной к нему, сидела женщина с растрепанными светлыми волосами.
38 мин, 11 сек 3091
Она подняла бутерброды и бросила их в мусорку, собрала остатки яичницы. Чтобы привести себя в порядок, проковыляла в ванную и уставилась в зеркало над раковиной. Правый глаз уже стал малиновым и совсем заплыл. Будто в аварию попала. Возможно, так лучше друзьям и сказать: «Ездила к Нисе, объезжала собаку и врезалась в дерево».
***
Генри Уолтерс постучал в дверь и, когда Леонард открыл, выпалил:
— Извини, старик, опоздал! Вчера вечером в клубе был праздничный ужин, и я, похоже, перебрал с бренди!
— Забудь. — Леонард прошел следом за ним по коридору в студию. — Я сам не встаю раньше половины десятого. Всю ночь что-то снилось, а спал как бревно.
— Ты ж знаешь, что это значит, а? — Скорее всего — что мне, по твоему примеру, не худо бы пропустить перед сном пару стаканов бренди.
Он помог Генри выбраться из пальто-кромби с бархатным воротником, повесил его за дверь студии.
— Нет, — ответил Генри. — Это признак того, что тебе чего-то в жизни не хватает. Что-то тебя гнетет. Вот почему снятся сны. Мне как-то снилось, что я Генрих Восьмой. Честно — Генрих Восьмой! Ночь за ночью снилось, что я ем куриные ножки и бросаю кости через плечо! Приказываю отрубить головы тем, кто меня бесит, ну и все такое! А потом меня избрали председателем гольф-клуба, и сон пропал.
Леонард подумал о Касе, как она смотрела на него со слезами в глазах, умоляя не покидать ее, но ничего не сказал. Генри пошел к креслу с высокой спинкой, в котором позировал для портрета, а Леонард направился к шкафу, где хранил краски, кисти и бутыли с льняным маслом.
Студия представляла собой оранжерею, пристроенную с тыла к разделенному надвое викторианскому особняку. Панели на крыше были выкрашены белым, чтобы отражать солнечный свет, поэтому оранжерея была похожа на нарисованную. Загроможденная полудюжиной мольбертов, холстами и реквизитом, который Леонард использовал для написания портретов. За годы работы он обзавелся пузатой этрусской вазой с пурпурными страусовыми перьями, старинной виолончелью, мягким одноглазым лабрадором и даже человеческим черепом (который идеально подходил, чтобы рисовать портреты начинающих актеров, которые хотели быть похожими на Гамлета).
— Боже мой! — произнес Генри, устраиваясь в кресле. — Это твоя новая модель? Ничего себе красавица!
Леонард, подняв руки, пытался влезть в измазанную красками блузу.
— Ты о чем? — спросил он.
— Об этой девчонке!
Генри кивнул на мольберт, который стоял вполоборота, но Леонард со своего места не видел, что на холсте. Вопрос слегка выбил из колеи: он не помнил, чтобы начинал новую картину, да и модель не нанимал уже месяца два.
Он расправил блузу, взял палитру и кисти и пошел посмотреть, о чем говорит Генри. Картина на мольберте была неоконченной, но это, без сомнения, был его собственный стиль — эскиз, сделанный итальянским карандашом и набросанный сухой плоской кистью.
Обнаженная девушка сидела в кресле, в котором сейчас расположился Генри. Лицо было пока неразличимо, хотя нанесенные штрихи подсказывали, что у нее широкие, выступающие скулы. Однако о личности больше говорила растрепанная светлая шевелюра. Ее он уже нарисовал в цвете, использовав технику сграффито, чтобы придать волосам тонкую текстуру.
— Не отказался бы посмотреть, когда она в следующий раз придет попозировать! — усмехнулся Генри.
Леонард молча уставился на картину. Это была Кася. Больше некому. Но когда он начал ее рисовать и как? У него было множество ее фотографий, но она никогда не посылала ему фото себя обнаженной, да он ее и не просил — даже не надеялся на это.
Пять месяцев назад она отправила запрос в друзья на его странице в «Фейсбуке» — «Леонард Слатер, художник и иллюстратор». Она написала, что работает библиотекарем и уже давно восхищается его иллюстрациями, особенно теми, которые он нарисовал для польского издания «Алисы в Зазеркалье». Прежде чем добавить ее в друзья, он просмотрел ее страницу — как делал всегда — и был поражен фотографией в профиле, до того она оказалась привлекательной — эти растрепанные волосы и лукавые глаза…
Он написал ей, она ответила, и за последующие недели и месяцы общение между ними становилось все теплее, пока они не начали переписываться каждый день. Оказалось, что она замужем за бухгалтером по имени Бартек, но говорила, что за три года супружества муж относится к ней все холоднее и безразличнее. По ее словам, она чувствовала себя «сломанной». Ей нужен был кто-то, кто снова заставит ее ощутить целостность и будет ценить.
Он мечтал с ней встретиться, но ограничения, вызванные пандемией ковида, сделали путешествие в Польшу почти невозможным.
Он еще смотрел на обнаженную на холсте, и тут услышал Генри:
— Соберись, старик! Рисовать-то будешь? Извини, что опоздал, но я не могу весь день тут сидеть!
— Да, конечно. — Леонард подошел к портрету Генри, выдавил на палитру немного фталевого синего, чтобы докрасить клубный галстук.
***
Генри Уолтерс постучал в дверь и, когда Леонард открыл, выпалил:
— Извини, старик, опоздал! Вчера вечером в клубе был праздничный ужин, и я, похоже, перебрал с бренди!
— Забудь. — Леонард прошел следом за ним по коридору в студию. — Я сам не встаю раньше половины десятого. Всю ночь что-то снилось, а спал как бревно.
— Ты ж знаешь, что это значит, а? — Скорее всего — что мне, по твоему примеру, не худо бы пропустить перед сном пару стаканов бренди.
Он помог Генри выбраться из пальто-кромби с бархатным воротником, повесил его за дверь студии.
— Нет, — ответил Генри. — Это признак того, что тебе чего-то в жизни не хватает. Что-то тебя гнетет. Вот почему снятся сны. Мне как-то снилось, что я Генрих Восьмой. Честно — Генрих Восьмой! Ночь за ночью снилось, что я ем куриные ножки и бросаю кости через плечо! Приказываю отрубить головы тем, кто меня бесит, ну и все такое! А потом меня избрали председателем гольф-клуба, и сон пропал.
Леонард подумал о Касе, как она смотрела на него со слезами в глазах, умоляя не покидать ее, но ничего не сказал. Генри пошел к креслу с высокой спинкой, в котором позировал для портрета, а Леонард направился к шкафу, где хранил краски, кисти и бутыли с льняным маслом.
Студия представляла собой оранжерею, пристроенную с тыла к разделенному надвое викторианскому особняку. Панели на крыше были выкрашены белым, чтобы отражать солнечный свет, поэтому оранжерея была похожа на нарисованную. Загроможденная полудюжиной мольбертов, холстами и реквизитом, который Леонард использовал для написания портретов. За годы работы он обзавелся пузатой этрусской вазой с пурпурными страусовыми перьями, старинной виолончелью, мягким одноглазым лабрадором и даже человеческим черепом (который идеально подходил, чтобы рисовать портреты начинающих актеров, которые хотели быть похожими на Гамлета).
— Боже мой! — произнес Генри, устраиваясь в кресле. — Это твоя новая модель? Ничего себе красавица!
Леонард, подняв руки, пытался влезть в измазанную красками блузу.
— Ты о чем? — спросил он.
— Об этой девчонке!
Генри кивнул на мольберт, который стоял вполоборота, но Леонард со своего места не видел, что на холсте. Вопрос слегка выбил из колеи: он не помнил, чтобы начинал новую картину, да и модель не нанимал уже месяца два.
Он расправил блузу, взял палитру и кисти и пошел посмотреть, о чем говорит Генри. Картина на мольберте была неоконченной, но это, без сомнения, был его собственный стиль — эскиз, сделанный итальянским карандашом и набросанный сухой плоской кистью.
Обнаженная девушка сидела в кресле, в котором сейчас расположился Генри. Лицо было пока неразличимо, хотя нанесенные штрихи подсказывали, что у нее широкие, выступающие скулы. Однако о личности больше говорила растрепанная светлая шевелюра. Ее он уже нарисовал в цвете, использовав технику сграффито, чтобы придать волосам тонкую текстуру.
— Не отказался бы посмотреть, когда она в следующий раз придет попозировать! — усмехнулся Генри.
Леонард молча уставился на картину. Это была Кася. Больше некому. Но когда он начал ее рисовать и как? У него было множество ее фотографий, но она никогда не посылала ему фото себя обнаженной, да он ее и не просил — даже не надеялся на это.
Пять месяцев назад она отправила запрос в друзья на его странице в «Фейсбуке» — «Леонард Слатер, художник и иллюстратор». Она написала, что работает библиотекарем и уже давно восхищается его иллюстрациями, особенно теми, которые он нарисовал для польского издания «Алисы в Зазеркалье». Прежде чем добавить ее в друзья, он просмотрел ее страницу — как делал всегда — и был поражен фотографией в профиле, до того она оказалась привлекательной — эти растрепанные волосы и лукавые глаза…
Он написал ей, она ответила, и за последующие недели и месяцы общение между ними становилось все теплее, пока они не начали переписываться каждый день. Оказалось, что она замужем за бухгалтером по имени Бартек, но говорила, что за три года супружества муж относится к ней все холоднее и безразличнее. По ее словам, она чувствовала себя «сломанной». Ей нужен был кто-то, кто снова заставит ее ощутить целостность и будет ценить.
Он мечтал с ней встретиться, но ограничения, вызванные пандемией ковида, сделали путешествие в Польшу почти невозможным.
Он еще смотрел на обнаженную на холсте, и тут услышал Генри:
— Соберись, старик! Рисовать-то будешь? Извини, что опоздал, но я не могу весь день тут сидеть!
— Да, конечно. — Леонард подошел к портрету Генри, выдавил на палитру немного фталевого синего, чтобы докрасить клубный галстук.
Страница 3 из 10
