Последнее фото

— Две, — поправил меня собеседник. — Одну за могилу, а вторую за фотографии с похорон, которые, по сложившейся в деревне погребальной традиции, отщёлкать было архи необходимо, — Решетинский снова ухмыльнулся. — Вера знала, где я учился раньше, как знала и то, что среди того скудного имущества, которое я привёз с собой, был фотоаппарат, пропить который я просто не успел. А жаль, уж лучше бы я это сделал, — прошептал он так тихо, что я до сих пор не уверена, правильно ли я расслышала его слова. — Работу мы выполнили к следующему дню. Похороны состоялись тогда же; фотки гроба и родни покойного были отсняты и, получив два заветных пузыря с пойлом да свёрток пирожков в придачу, я отправился с этим добром на работу. Как я уже сказал, в том заброшенном одноэтажном здании сторожить было нечего, кроме, разве что обшарпанных стен да рассохшихся оконных рам с выбитыми стёклами. Какой дурак придумал эту работу я так и не понял, но меня это и не волновало. Мои смены проходили по стандартной схеме: я отпирал ключом ржавый амбарный замок на дверях, проходил в небольшую комнатку напротив входной двери, разжигал старую железную печку и разваливался на продавленной раскладушке, чтобы затем напиться и заснуть. Именно так и начался тот вечер после Петровых похорон. «Ну, давай, дед. Мир праху твоему!» — Выпалил я, махнув стакан из вдовьей бутылки.«Ему… ему… му… ууу» — эхом разнеслось по пустому дому. Пламя в печи дрогнуло, будто от порыва внезапного ветра, и мне отчего-то стало очень неуютно.«Со святыми упокой!» — Зачем-то проорал я, наливая себе второй стакан.«Покой… покой… ой… рой… открой, открой… ОТКРОЙ!» — я взвизгнул от страха, пролив на свои штаны большую половину пойла.«Открой, тебе говорю! Оглох ты там, что ли!» — В окно барабанили с такой силой, что услышал бы даже парализованный полуглухой Эдик.«Кто там?» — я чувствовал, как хмель слетел с меня, словно и не было.«Да я же, я! Быстро отпирай!» — Краем глаза я заметил, как от окна, в сторону входной двери, метнулась какая-то тёмная тень.«Иду» — не помня себя от страха, на негнущихся ногах я вышел из комнаты. Тёмный, пустой и холодный коридор, по которому я безбоязненно шатался не одну ночь, выглядел незнакомым и зловещим.«Да открой же, засранец! И не стыдно тебе дядьку то морозить! А ну, открывай!» — я опешил — в маленьком окошке рядом с дверью маячило до боли знакомое лицо. Это был дядя Эдик.

— Ты! Но как? — А вот так! — ещё несколько часов назад парализованный старик теперь стоял перед дверью, скалясь на меня блестящими зубами. — Приглашай, что ли, племянничек! «Входи» — собрался я сказать, но язык будто онемел.«Что смотришь? Приглашай давай! — дядька топтался на пороге, перед распахнутой настежь дверью, но почему-то не входил. — Да не с пустыми я руками пришёл, смотри, что есть!» Вынув откуда-то из-за пазухи невероятных размеров бутыль, он покрутил ею перед своим носом.«Ну, так и будешь нас на морозе держать? Зови давай!» — в голосе дядьки было что-то странное, его обычно смуглое лицо отливало жёлтым, а в глазах прыгали бесовские искры.

— А почему вас? Ты с тётей пришёл? — я не узнавал своего голоса, который, как мне казалось, звучал откуда-то со стороны.

— Не, Верка дома. Рыдает она, — дядька заржал не хуже того коня. — Ничего, порыдает и перестанет. Ты это, приглашай давай! Не один я, ага, с компанией. Я всмотрелся в ночную тьму. — Действительно, за спиной Эдика маячили два мужских силуэта, один из которых мне показался на удивление знакомым.

— Кто с тобой? — страх не оставлял меня ни на долю секунды, что не помешало мне каким-то удивительным образом взять себя в руки.

— Мишка, сосед мой слева и… — полуоткрытая дверь на ржавых петлях взвизгнула, громко ударившись о стену, помешав мне расслышать второе имя. — Нельзя сюда, дядя Эдик. Запрещено это, — нагло соврал я. Конечно, можно! В старом здании испортить, а к тому же украсть было нечего, а проверяющие не приходили никогда, в общем, гуляй — не хочу. И всё же, меня что-то останавливало от приглашения дядьки, на которое он напрашивался всё более настойчиво.

— Не ври, Димка, плохо это, — подал голос один из дядькиных приятелей. От его звука мне стало дурно, уж слишком сильно он напоминал голос человека, который бывал здесь не реже, чем я, и который не мог появиться сейчас ни при каких обстоятельствах.

— Точно знаю, ты чужих водишь. А чем мы хуже? Зови лучше в дом, холодно нам. Что ж мы пропойцы какие, что б на улице того, — мужик повёл рукой в направлении дядькиной бутыли. — Ну же, приглашай, давай! Я застыл в метре от Эдика, старательно вглядываясь в ночь, вернее, в фигуры тех, кто переминался с ноги на ногу за дядькиной спиной. Того, которого Эдик отрекомендовал соседом Михаилом, я если и видел, то не помнил, а вот второго, хозяин знакомого голоса, разглядеть никак не удавалось — он явно прятал своё лицо, утопив его в воротник дешёвой кацавейки.