Последнее китайское

Начало рабочего дня. Люди мёрзнут на остановке, с надеждой вглядываются в номера «маршруток».

Плюс один к ожидающей толпе. Пётр. Мужчина-комод. Высокий, широкий, угловатый. Багряное обветренное лицо, обвисшие щёки бульдога, изъеденный оспинами нос окорочком, обозлённый на весь мир взгляд из-под тучных бровей. Желчные пальцы сжимают сигарету. То ныряют к бедру, то взмывают к синеватым губам. Затяжка — струя дыма: точно чайник закипел.

— Мужчина, могли бы вы отойти или затушить сигарету?

Голова Петра медленно, как башня танка, повернулась. Приняла снаряд из глаз ничем непримечательной женщины в ничем непримечательной одежде.

— Курение в общественных местах запрещено, — наседала женщина.

— А остановка чем не общественное?

Пётр встретил проповедь полным равнодушием. Тогда женщина добавила:

— К тому же тут ребёнок!

Она и впрямь держала за руку пацана-первоклашку.

Пётр ответил лениво:

— Дамочка, у нас свободная страна. Не нравится — отойдите, а мою свободу не ограничивайте.

Свободу Пётр ценил превыше всего. О её ценности всякий раз напоминали синие буквы на пальцах, которые набил сокамерник.

Воспоминания о тюрьме вызвали зуд на кулаке. Пётр потёр наколку. Женщина, видимо, восприняла это по-своему. Хотела разразиться гневной тирадой, но подъехала её «маршрутка». Пришлось ограничиться лишь одним жестом — погрозить пальцем.

«Умалишённая», — оценил Пётр.

Благо, никто больше не приставал. Пётр докурил сигарету и щелчком пальцев отправил под колесо троллейбуса. Тринадцатого. Такого Пётр на своём каждодневном маршруте не припоминал.

Дверцы раскрылись. Водитель крикнул:

— Эй, тебе докуда?

Только теперь Пётр с удивлением заметил, что на остановке ќостался только он.

— До пивзавода, — обозначил хрипло.

— Садись.

«Спасибо, сидели», — подумал Пётр мрачно. Посмотрел на пустые сидения троллейбуса, на номер, пожал плечами и зашёл. Дверцы с лязгом захлопнулись.

Водитель подмигнул, бросил бодро:

— Присаживайся.

Ни единого пассажира. Хорошо. Ни толкучки, ни вони старых тел, ни газов русских шведов.

Пётр рухнул на сиденье. Гармошки-веки опустились. Полчаса пути — можно вздремнуть.

Обычно в троллейбусах холодно, тянет от дверок, но не в этот раз. Уютно, как под одеялом. Или же как у камина… Да поди ж ты, жарко! И пахнет, как в комнате для курения к середине дня.

Пётр открыл глаза, расстегнул куртку, ворот рубашки. Протёр запотевшее окно. Ничего не видать. Клубы тумана. Откуда?

— Эй, командир, да у тебя не печка — зверь. А надымил… на весь салон. Угости, а?

Молчание. И привычного гудения не слышно.

— Командир, чего стоим?

Тишина.

— Оглох, что ли?

Пётр подошёл к водителю, дёрнул за плечо. Деревянное, как у трупа. Да и глаза… Не моргают. Руки вцепились в руль, но не проворачивают его. Троллейбус точно плывёт.

Широкое лобовое стекло — окно в иной мир. Туман осел под колёса и обнажил высокие гладкие стены. Тёмный пурпур. Мокрый. Живой? Пещера словно из плоти и крови. Стены шепчутся. Множеством голосов. Раздражённых голосов. Как брюзжанье выжившего из ума отца. Как закоренелый скряга, на чьё добро покусились. Как если бы грешник прокрался в святая святых. Пётр чувствовал себя нежеланным гостем. Стены содрогались, багровели, голоса становились резче, громче, злее.

Пётр вжался в стенку водительской кабинки. По лицу тёк пот. Губы бессознательно бормотали: «Где я? Где я?» Троллейбус накренился, заскрипел. Лобовое стекло объял мрак. Обрыв? Водопад?

Пётр еле удержался на ногах. Троллейбус падал! В никуда. Сквозь щели проникал зловонный ветер. Шуршал, шелестел, шипел. Драл глотку наждаком, заполнял лёгкие падалью. Воздуху, воздуху!

Пётр закрыл рот, чтоб не стошнило. Что за мерзкий запах?

Стены туннеля то и дело сверкали гнойными сгустками. Белыми, жёлтыми… Стеклянное желе, присосавшееся, как паразит.

Троллейбус резко выправился. Пётр упал, ругая всё и вся. Матерясь, поднялся, пнул куклу за рулём и… замер.

Впереди раскинулась пещера ещё больше предыдущей. Темноту подсвечивал красный свет. С незримого свода свешивались две гигантские грозди желтовато-прозрачных шаров. Они светились изнутри, будто в каждом по свече. Шары то вздувались, то сжимались, издавая шум, подобный дыханию великана.

Пётр ощутил, как волосы на голове встают дыбом. Невольно пригладил, провёл ладонью по лицу, сожмурил глаза, открыл — всё осталось по-прежнему. Огромные полые ягоды, оплетённые пульсирующими трубками. Тяжёлые и воздушно-лёгкие одновременно.

Грозди содрогнулись, помутнели. Шары наполнились сизым дымом. Враз паутина капилляров и сосудов почернела. От кончиков чернота побежала к стволам потолще, пока не добралась до основного. Тёмные нити пустили корни. Те разрастались с удивительной скоростью, гася тёплый внутренний свет пузырьков. Сталкивались, перекрывали друг друга. И вот под чёрной коростой не видно ничего, кроме чернил. Лишь слабое болезненное дыхание всё ещё пыталось вырваться наружу, чуть шевелило антрацитовую, жирно блестящую глыбу.