Последние гастроли

— Возможно, что ссора и была как раз из-за приготовленного морфия, — предположил Уотсон. — Едва ли синьор Санторо одобрял это… — он нахмурился. Я понял, что он снова вспомнил нелегкий и недавний период наших собственных отношений.

— Понимаете, Хопкинс, в том состоянии, в котором он находился, Грацци не смог бы сделать себе даже подкожную инъекцию. А уколы-то были сделаны внутривенно, — добавил я. — С его-то тремором…

Хопкинс поднял руки.

— Вы меня убедили. Но что теперь делать? Ведь каких-то реальных фактов нет.

— Для начала надо выяснить всё о статье, — сказал я. — И мой человек этим занимается. И нужно наконец-то вытащить Санторо из участка и расспросить его.

— Ох! — Хопкинс хлопнул себя по лбу. — Я ж забыл совсем, что он в кутузке. Поехали, джентльмены. Свидетеля надо выручать.

Несмотря на то, что Бруно Санторо вызывал у меня массу вопросов, я внёс за него залог. Скрипача, встрёпанного и слегка помятого, ввели в комнату для допросов.

— Синьор! — он бросился ко мне, схватил за руку и стал трясти её. — Спасибо вам, спасибо! — всё это он восклицал по-итальянски. — Чезаре ведь там уже с ума сходит!

— Сядьте, пожалуйста, — ответил я уже на своём родном языке. — Сядьте.

Санторо встревожено окинул нас троих взглядом и сел на табурет.

— Вскоре после вашего ухода из отеля…

— Нет! — издал он отчаянный вопль.

— … ЧезареГрацци был найден мёртвым у себя в номере. Причина смерти — передозировка морфия.

Хорошо, что он сидел. Санторо побелел, пошатнулся и мешком рухнул на пол, потеряв сознание. Обморок, впрочем, длился недолго. Как только мы усадили беднягу, а Уотсон влил ему в рот немного бренди из фляжки, музыкант пришёл в себя.

— Морфий? — спросил он меня.

Я кивнул. Санторо закрыл лицо ладонями и запричитал по-итальянски:

— Это я виноват! Зачем я оставил его одного? — он заплакал, продолжая бормотать слова раскаяния и сожаления.

Но он не успел произнести «ama»…, как я несильно хлопнул его ладонью по щеке и тут же, пользуясь тем, что стоял к Хопкинсу спиной, приложил палец к губам.

Санторо умолк и затрясся от беззвучных рыданий.

— Выйдите на пару минут, — пришёл мне на помощь Уотсон.

Я кивнул и вывел инспектора в коридор.

У того был слегка ошеломлённый вид.

— Они что? Они… Они…

— Они были очень хорошими друзьями и единомышленниками, — спокойно ответил я.

— Но он так оплакивает…

— О, дорогой Хопкинс, поверьте тому, кто прожил некоторое время в Италии: мужчины там рыдают по покойнику порой не меньше, чем женщины. Это вообще очень эмоциональная нация, и чувства там сдерживать не принято.

Инспектор пожал плечами. Весь его вид говорил «Иностранцы!»

В коридор выглянул Уотсон.

— Заходите, — сказал он коротко.

Судя по запаху, он влил в Санторо, как минимум, половину бренди из фляжки.

Скрипач держался более-менее ровно, видимо, Уотсон не только отпаивал его, но и поговорил — уж не знаю, как мужчина с мужчиной, или как врач с пациентом. Санторо бросил на меня совершенно отчаянный взгляд, но на вопросы инспектора отвечал почти спокойно, во всяком случае, сдержанно.

Речь его, впрочем, не была ровной. Он запинался, сбиваясь на итальянский. Однако к концу он почти взял себя в руки. Хотя бы временно и при посторонних.

— Утром мы сели завтракать, принесли газеты. Чезаре прочёл одну, другую… — всё было в порядке, пока он не взял «Вечернее обозрение». Когда он прочитал статью, то ему стало плохо — он… — Санторо посмотрел на меня вопросительно, и я кивнул, — у него случился приступ, его трясло всего. А потом началась истерика: он говорил, что никому не нужен, что все только и ждут, когда он умрёт… В таком вот духе.

— Свидетель утверждает, что слышал ссору, — сказал инспектор. Впрочем, было видно, что теперь он уже не так уверен в показаниях официанта. То, что англичанин счёл ссорой, для двух итальянцев, возможно, было бы даже не слишком оживленной беседой. — По крайней мере, — уточнил Хопкинс, — в номере были слышны два голоса. И оба звучали достаточно резко.

— Я не сдержался, — с мукой в голосе прошептал Бруно. — Не сдержался. Чезаре порой говорил, что все только и ждут его смерти, я разубеждал, он твердил свое, я снова разубеждал… а сегодня, сегодня я просто крикнул в ответ, что если он так уверен, то может делать всё, что захочет, я умываю руки… и ушёл. Боже, и это было последнее, что он услышал от меня. Боже, это я… я его убил!

— Успокойтесь, — сказал я после паузы.

Если он не причастен — мы, возможно, предотвратим новый акт отчаяния, если он причастен — то просто порадуется до поры, что так удачно провёл всех.

— Вы могли убить Чезаре только в одном случае: если напоили его лауданумом, а потом накачали внутривенно морфием.

— Напоил… — повторил он механически, — напоил… чем?

— Лауданумом. Настойкой опия. Это успокаивающее и снотворное средство.

Бруно бросил совершенно дикий взгляд на меня, потом на инспектора.

— Чезаре не пить… — от волнения его английский заметно страдал. — Не пить снотворное. У нас его даже не было.