Последние гастроли

Но однажды после концерта я заглянул к нему в номер отеля, и мне стало страшно от того, что я увидел. А увидел я этого чудесного мальчика, сидящего в кресле с перетянутой жгутом левой рукой и со шприцем в правой. Он не успел ещё сделать укол. При моём появлении он быстро и раздражённо развязал жгут и положил шприц в футляр. Правда, когда он увидел, как меня трясёт, его злость быстро прошла, и он испугался моей реакции. Я никогда не отличался красноречием, но когда я услышал слово «морфий», со мной что-то сделалось, и я заклинал, я умолял Чезаре прекратить это, как никогда и никого в жизни своей не умолял. К счастью, мой друг ещё не дошёл до такого состояния, чтобы наркотик стал для него жизненно необходим. Он колол его редко, когда крайне уставал и не мог справиться с нервным перенапряжением, а в работе он не знал меры: он был, конечно, тиран и деспот, но и сам работал, как каторжный. Он не видел иного способа хоть как-то справиться с захлёстывающими его эмоциями. И как мы были с ним в этом похожи!

Мы говорили в тот вечер долго и очень откровенно. С этого момента и началась наша дружба. Конечно, это был союз «двух жилеток», если можно так выразиться. Но ни один из нас не жаловался. Мне самому наше общение постепенно стало напоминать методы работы венского врача, к которому отвез меня отчаявшийся Уотсон. По крайней мере, как мне помогали сеансы в Вене, так и Чезаре заметно успокаивался, выплеснув скопившееся напряжение в разговоре со мной. Сам я держался долго, но однажды, не дав ему закончить фразу, вскочил, схватил скрипку и сыграл какую-то совершенно дикую импровизацию — одну из тех, что нарушали сон моего терпеливого соседа на Бейкер-стрит. Я почувствовал облегчение, улыбнулся и поднял глаза на Грацци — тот смотрел на меня с изумлением.

— Это… что это было? — спросил он.

Я сел рядом с ним, не выпуская скрипки из рук.

— Раньше я импровизировал, чтобы… — я замялся. — Чтобы думать. Легче думать. А когда мыслей было слишком много, я колол кокаин.

Он посмотрел с ещё большим изумлением. Я не говорил ему прежде о своём прошлом. Когда я упрашивал его отказаться от его привычки, я стыдливо не упомянул о собственных пороках.

— Сдаётся мне, что дело было не столько в мыслях, Шерлок, сколько в чувствах. Но признайся: ты не только импровизируешь, ты ещё и сочиняешь музыку.

Я кивнул.

— Но это такие унылые завывания, Чезаре, что лучше не проси меня что-нибудь сыграть.

— И не только попрошу, но и буду настаивать…

Трудно представить себе, чтобы я был с кем-то полностью откровенен. Но именно Чезаре смог пробить мою броню. Имелась ещё одна причина, кроме этой, почему я старался не рассказывать Уотсону о нём. Пусть это были и единичные случаи, но мы были с Грацци близки. И пусть сам он называл это «небольшими дружескими услугами», я воспринимал это как близость, пусть и не окрашенную страстью. Одна фраза Чезаре крепко засела у меня в памяти, и пусть тогда была лишь принята мной к сведению, но позже, когда мои отношения с Уотсоном перешли в иное качество, она дала свои всходы: «Не вздумай стыдиться самого себя!» Да, вот так категорично. Чезаре нередко бывал категоричен в суждениях, зато добр и сердечен — всегда.

Моя работа в оркестре с самого начала планировалась как временная, и спустя два сезона Грацци нашёл на моё место постоянного музыканта. В отличие от Чезаре, Бруно Санторо был баловнем судьбы. Из хорошей семьи, любимый сын своих родителей, он закончил Миланскую консерваторию, и ему прочили блестящее будущее. Не знаю, при каких обстоятельствах он встретился с Чезаре, но тот рассказывал о новом скрипаче с таким восторгом, что я вполне закономерно подозревал там не только деловой интерес. Конечно, они тут же бросились репетировать двойные концерты Баха. Честно говоря, я даже ревновал немного, потому что мы играли с Чезаре некоторые куски из этих произведений — для собственного удовольствия.

Санторо мне так и не довелось услышать, хотя я однажды мельком его видел. Нельзя сказать, что писаный красавец, но лицо тонкое, интересное, и глаза потрясающие. Впрочем, у кого в Италии не потрясающие глаза?

Уезжал же я внезапно, получив телеграмму от Майкрофта с известием о смерти миссис Уотсон.

— Мне будет очень тебя не хватать, — сказал Чезаре, когда провожал меня на вокзале.

Он увидел на моём лице скептическое выражение, и прибавил:

— Это правда.

По его же лицу я прочёл, что Чезаре сейчас обрушит на меня уверения со всей своей горячностью, и поспешил его успокоить.

— Верю, друг мой. Мне тоже будет тебя не хватать.

На прощание мы обнялись — так по-итальянски.

И мы не потеряли связи. Обменивались редкими письмами, приуроченными обычно к праздникам: Рождество, Пасха, дни рождения. Иногда письма случались и просто так, без повода. Вот только в прошедшую Пасху Чезаре ограничился открыткой, но я списал это на занятость, тем более что он просил «подробно доложить», как у меня дела.