Последний опыт

Внезапно изнутри раздался слабый приглушенный звук, похожий на плач ребенка — печальный призыв «Мама! Мама!». Дик залаял, а Джеймс и Джорджина вздрогнули. Потом Джорджина улыбнулась, вспомнив о попугаях, которых Кларендон всегда держал для экспериментов, и потрепала Дика по голове, то ли в знак прощения за то, что он ввел ее и Дальтона в заблуждение, то ли желая убедить его, что он обманулся сам.

Когда они неспешно повернули к дому, Дальтон сказал, что хочет этим вечером поговорить с Альфредом об их помолвке. Джорджина не возражала.

Она знала, что брат едва ли захочет терять в ее лице преданного управляющего, но верила, что он не будет препятствовать их счастью.

Позже в дом бодрым шагом вошел Кларендон. На лице его было написано менее угрюмое выражение, чем обычно. Дальтон, увидев в этом добрый знак, приободрился. Доктор крепко пожал ему руку и, как обычно, весело спросил:

«А, Джимми, ну как поживает политика в этом году?» Он взглянул на Джорджину, и она под каким-то предлогом ушла, а двое мужчин сели и заговорили на общие темы. Понемногу, через воспоминания об их прежней юности, Дальтон шел к своей цели, пока наконец не задал вопрос прямо:

«Элфи, я хочу жениться на Джорджине. Ты благословишь нас?» Внимательно глядя на старого друга, Дальтон увидел, как на его лицо легла тень. Темные глаза на секунду вспыхнули, а потом потухли, и в них вернулось привычное спокойствие. Итак, наука — или эгоизм — взяли верх!

—  Ты просишь невозможного, Джеймс. Джорджина уже не беспечный мотылек, каким она была годы назад. У нее теперь есть место на службе истине и человечеству, и это место здесь. Она решила посвятить свою жизнь моей работе — хозяйству, которое делает возможным мою работу, и здесь не может быть дезертирства и потакания личным прихотям.

Дальтон ждал, когда он закончит. Все тот же старый фанатизм — человечество против личности. Доктор явно хотел испортить жизнь своей сестре! Потом он попытался ответить.

—  Но послушай, Элфи, неужели ты хочешь сказать, что Джорджина так необходима для твоей работы, что ее надо превратить в рабыню и мученицу?

Где же твое чувство меры, мой милый? Если бы речь шла о Сураме или о комто еще, без кого твои эксперименты невозможны — это другое дело; но Джорджина всего лишь управляет домом. Она обещала стать моей женой и говорит, что любит меня. Разве ты имеешь право распоряжаться жизнью, которая принадлежит ей? Разве ты имеешь право?

—  Хватит, Джеймс! — лицо Кларендона было каменным и бледным. — Имею я право или нет распоряжаться своей собственной семьей, это посторонних не касается.

—  Посторонних… И ты можешь это говорить человеку, который… — Дальтон чуть не задохнулся от гнева. Стальной голос доктора снова прервал его.

—  Посторонний для моей семьи, а с этого момента и для моего дома. Дальтон, ваша наглость заходит слишком далеко! Прощайте, губернатор!

И Кларендон вышел из комнаты, не подав на прощанье руки.

Дальтон сидел в оцепенении, не зная, что делать, когда вошла Джорджина. По ее лицу было видно, что она говорила с братом. Дальтон порывисто схватил ее за руки.

—  Ну, Джорджи, что ты скажешь? Боюсь, тебе предстоит сделать выбор между Элфи и мной. Ты знаешь, что я чувствую — знаешь, каково мне было тогда, когда я бросил вызов твоему отцу. Что ты ответишь на этот раз?

Он замолчал, и она медленно сказала:

—  Джеймс, ты веришь, что я люблю тебя? Он кивнул и с надеждой сжал ее руки.

—  Тогда, если ты меня любишь, ты немного подождешь. Не обращай внимания на грубость Альфа. Его стоит пожалеть. Я не могу сейчас рассказать тебе обо всем, но ты ведь знаешь, как я беспокоюсь. Эта его напряженная работа, ругань вокруг нее и это ужасное создание Сурама с его глазами и смехом. Я боюсь, что он не выдержит — он переутомлен больше, чем кажется со стороны. Я это вижу, потому что знаю его всю жизнь. Он меняется — медленно сгибается под своей ношей, — и он прячет это за своей резкостью. Ты понимаешь, что я хочу сказать, правда, дорогой?

Она остановилась, и Джеймс снова кивнул, прижимая ее руку к своей груди.

Потом она закончила:

—  Обещай же мне, дорогой, быть терпеливым. Я должна остаться с ним.

Должна!

Дальтон какое-то время молчал, но голова его склонилась в почти священном поклоне. В этой преданной женщине было больше от Христа, чем в любом другом человеке, и перед лицом такой любви и верности он не мог больше настаивать.

Слова печали и расставания были коротки, и Джеймс, чьи голубые глаза были полны слез, едва видел сухопарого слугу, когда тот открывал перед ним ворота. Но когда они с шумом захлопнулись, он услышал тот леденящий душу смех, который так хорошо знал, и понял, что это был Сурама — Сурама, которого Джорджина называла злым гением своего брата. Удаляясь твердыми шагами, Дальтон принял решение быть настороже и немедленно предпринять решительные действия при первых же признаках беды.