Погожее апрельское утро. В кирпичной кладке длинного двухэтажного здания зеленеет мох. Казённая вывеска «Детский Сад №136» не то чтобы грязна, но как-то особенно, по-весеннему немыта. Чёрная слякоть и белое солнце. Воробьиный щебет раздирает воздух. Еще не так тепло, чтобы ходить без пальто, но уже достаточно тепло, чтобы ходить без шапки — если ты взрослый. Поэтому мама и папа без шапок.
Добавить в моё избранное
14 мин, 57 сек 16385
— Мама, я тоже хочу без шапки! — хнычет маленький Игнат.
— Нельзя, мой цветочек. Ещё очень холодный ветер.
— Папа! — не теряет надежды Игнат.
— Скажи маме, что ветер не холодный!
— Холодный, дружок, холодный.
Ну и пусть. Пусть себе запрещают сколько хотят. Зато после завтрака, когда мама с папой не смогут видеть его со своих работ, он снимет шапку во время дневной прогулки. Валентина Аркадьевна посмотрит на него издалека поверх своей книжки и крикнет: «Соловкин, надень шапку». Крикнет — и всё. И больше не вспомнит. И до самого-самого обеда он будет, как взрослый, наслаждаться этим прекрасным прохладным ветром. А ещё возьмёт и попьёт в туалете воды из-под крана. Холодной! Только немного, глоточек, — не то заболеет на самом деле.
Детсадовский вестибюль: толстая кадка с пальмою, кабинет заведующей, доска почёта и бряканье кастрюль, доносящееся по коридору с кухни. Папа, как всегда, подождёт маму на улице.
— Валентина Аркадьевна, доброе утро… Извините, мы сегодня немного задержались…
— Ничего страшного. Но мы уже завтракаем. Здравствуй, Игнат. Раздевайся и проходи за свой стол.
— Да-да, мы сейчас… Подними головку, Игнаш, я шапочку тебе развяжу… Так… Держи сандалики и давай сюда сапожки… Всё, молодец. Поцелуй маму. Скоро. Очень скоро, да. Вечером, после работы.
На завтрак варёное яичко и рисовая каша. Это, конечно, не так здорово, как солянка с сосиской, и уж совсем не так здорово как макароны с котлетой, но это куда лучше, чем безвкусное пюре с куском ржавой селёдки. На третье — чай.
— Соловкин, а съешь у меня яичко? — просит Люда Конобеева, симпатичная девочка с соломенной чёлкой и светло-карими глазами. Люда с Игнатом соседи не только по столику, но и по тихому часу: их раскладушки стоят рядом.
— Давай, — не слишком охотно, но всё же соглашается Игнат; яички он не любит, своё-то еле одолел, но отказывать Люде нельзя. Люду все любят, она красивая, хорошая, и с ней так здорово шептаться во время тихого часа.
— Давай, съем.
Игнат подвигает к себе Людино блюдце с уже очищенным яйцом, берёт яйцо в руку и… роняет его на стол в брезгливом испуге: ему вдруг явственно кажется, что не яйцо сжимают его пальцы, а маленькую человеческую головку — скользкую, лысую, бледную. А самое удивительное и противное в том, что головка эта не чья-нибудь, а Марата М, странного нелюдимого мальчика, не так давно поступившего к ним в группу. Закрытые, широко посаженные глаза, низкий лоб, выпяченные губы… Нет сомнений, что это именно он.
— Чего кидаешь! — обиженно кричит Люда, едва поймав покатившееся со стола яйцо.
— Не хочешь — не ешь, дурак.
— Я не кидаю… — оправдывается Игнат.
— Просто я Маратку испугался…
— Какого ещё Маратку! — негодует Люда.
— Маратка тебя не трогает, Маратка вон где!
Игнат и сам знает, где Маратка. Вон он, рядом с окном, сидит ко всем спиной, один за своим столом, за который почему-то больше никого не сажают. Наверное, это потому что у Маратки такой отвратительный затылок… Да, он там, сидит и никого не трогает… А может, это вовсе и не его была голова? Странно, но Игнат почему-то уже совершенно не помнит, как выглядела эта маленькая голова, хоть и видел её вот только что. Это, наверное, потому (ещё более странно), что он даже не помнит, как выглядит голова большого, настоящего Маратки, если смотреть на неё спереди. Это нехорошо, Игнат так не любит. Нужно немедленно пойти и посмотреть.
— Соловкин, ты чего встал? — строго интересуется Валентина Аркадьевна.
— Я сейчас… — уклончиво отвечает Игнат, вылезая из-за стола и направляясь в сторону Маратки; не объяснять же ей, в самом деле.
— Соловкин, ты куда! — громко спрашивает воспитательница; в голосе её чувствуется изрядное волнение.
— Я сейчас… я только до Маратки дойду, и обратно, — уверяет её мальчик.
— Сейчас же вернись!
— Игнат слышит за своей спиной быстрый цокот приближающихся каблуков. Валентина Аркадьевна больно хватает его за руку, тащит назад за стол, что-то гневно кричит.
Обидно. Некоторое время Игнат размазывает кулачком по лицу слёзы под сочувственные Людины взгляды, потом хватает лежащее перед девочкой яйцо и ожесточенно, давясь, съедает; яйцо как яйцо — и чего это он вдруг?
После завтрака — рисование. Сегодня будет рисунок на тему «мой дом». Обязательно должно быть солнышко, травка, дерево, птички, ну и сам, собственно, дом. На альбомном листе, прикрепленном кнопками к стенду, Валентина Аркадьевна показывает, как надо. Срисовывая картинку, Игнат следит одним глазом за Мараткой; желание заглянуть Маратке в лицо не оставляет его. Но тот по-прежнему сидит спиною ко всем и отдельно от всех; интересно — он вообще там рисует что-нибудь или нет.
— Вот, Светочка, вот молодец!
— Нельзя, мой цветочек. Ещё очень холодный ветер.
— Папа! — не теряет надежды Игнат.
— Скажи маме, что ветер не холодный!
— Холодный, дружок, холодный.
Ну и пусть. Пусть себе запрещают сколько хотят. Зато после завтрака, когда мама с папой не смогут видеть его со своих работ, он снимет шапку во время дневной прогулки. Валентина Аркадьевна посмотрит на него издалека поверх своей книжки и крикнет: «Соловкин, надень шапку». Крикнет — и всё. И больше не вспомнит. И до самого-самого обеда он будет, как взрослый, наслаждаться этим прекрасным прохладным ветром. А ещё возьмёт и попьёт в туалете воды из-под крана. Холодной! Только немного, глоточек, — не то заболеет на самом деле.
Детсадовский вестибюль: толстая кадка с пальмою, кабинет заведующей, доска почёта и бряканье кастрюль, доносящееся по коридору с кухни. Папа, как всегда, подождёт маму на улице.
— Валентина Аркадьевна, доброе утро… Извините, мы сегодня немного задержались…
— Ничего страшного. Но мы уже завтракаем. Здравствуй, Игнат. Раздевайся и проходи за свой стол.
— Да-да, мы сейчас… Подними головку, Игнаш, я шапочку тебе развяжу… Так… Держи сандалики и давай сюда сапожки… Всё, молодец. Поцелуй маму. Скоро. Очень скоро, да. Вечером, после работы.
На завтрак варёное яичко и рисовая каша. Это, конечно, не так здорово, как солянка с сосиской, и уж совсем не так здорово как макароны с котлетой, но это куда лучше, чем безвкусное пюре с куском ржавой селёдки. На третье — чай.
— Соловкин, а съешь у меня яичко? — просит Люда Конобеева, симпатичная девочка с соломенной чёлкой и светло-карими глазами. Люда с Игнатом соседи не только по столику, но и по тихому часу: их раскладушки стоят рядом.
— Давай, — не слишком охотно, но всё же соглашается Игнат; яички он не любит, своё-то еле одолел, но отказывать Люде нельзя. Люду все любят, она красивая, хорошая, и с ней так здорово шептаться во время тихого часа.
— Давай, съем.
Игнат подвигает к себе Людино блюдце с уже очищенным яйцом, берёт яйцо в руку и… роняет его на стол в брезгливом испуге: ему вдруг явственно кажется, что не яйцо сжимают его пальцы, а маленькую человеческую головку — скользкую, лысую, бледную. А самое удивительное и противное в том, что головка эта не чья-нибудь, а Марата М, странного нелюдимого мальчика, не так давно поступившего к ним в группу. Закрытые, широко посаженные глаза, низкий лоб, выпяченные губы… Нет сомнений, что это именно он.
— Чего кидаешь! — обиженно кричит Люда, едва поймав покатившееся со стола яйцо.
— Не хочешь — не ешь, дурак.
— Я не кидаю… — оправдывается Игнат.
— Просто я Маратку испугался…
— Какого ещё Маратку! — негодует Люда.
— Маратка тебя не трогает, Маратка вон где!
Игнат и сам знает, где Маратка. Вон он, рядом с окном, сидит ко всем спиной, один за своим столом, за который почему-то больше никого не сажают. Наверное, это потому что у Маратки такой отвратительный затылок… Да, он там, сидит и никого не трогает… А может, это вовсе и не его была голова? Странно, но Игнат почему-то уже совершенно не помнит, как выглядела эта маленькая голова, хоть и видел её вот только что. Это, наверное, потому (ещё более странно), что он даже не помнит, как выглядит голова большого, настоящего Маратки, если смотреть на неё спереди. Это нехорошо, Игнат так не любит. Нужно немедленно пойти и посмотреть.
— Соловкин, ты чего встал? — строго интересуется Валентина Аркадьевна.
— Я сейчас… — уклончиво отвечает Игнат, вылезая из-за стола и направляясь в сторону Маратки; не объяснять же ей, в самом деле.
— Соловкин, ты куда! — громко спрашивает воспитательница; в голосе её чувствуется изрядное волнение.
— Я сейчас… я только до Маратки дойду, и обратно, — уверяет её мальчик.
— Сейчас же вернись!
— Игнат слышит за своей спиной быстрый цокот приближающихся каблуков. Валентина Аркадьевна больно хватает его за руку, тащит назад за стол, что-то гневно кричит.
Обидно. Некоторое время Игнат размазывает кулачком по лицу слёзы под сочувственные Людины взгляды, потом хватает лежащее перед девочкой яйцо и ожесточенно, давясь, съедает; яйцо как яйцо — и чего это он вдруг?
После завтрака — рисование. Сегодня будет рисунок на тему «мой дом». Обязательно должно быть солнышко, травка, дерево, птички, ну и сам, собственно, дом. На альбомном листе, прикрепленном кнопками к стенду, Валентина Аркадьевна показывает, как надо. Срисовывая картинку, Игнат следит одним глазом за Мараткой; желание заглянуть Маратке в лицо не оставляет его. Но тот по-прежнему сидит спиною ко всем и отдельно от всех; интересно — он вообще там рисует что-нибудь или нет.
— Вот, Светочка, вот молодец!
Страница 1 из 5
