Поташки

Из деревянной рамы смотрел обалденно красивый парень. Просто фантастика! Художник, по всему судя, отличался недюжинным талантом… и воображением, поскольку с натуры такое не напишешь — натурщиков таких не бывает. Маришке с ее места показалось, что парень смотрит прямо на нее и очень, очень-очень сердится.

Вряд ли это настоящая картина. Скорее всего, большой постер. Какая-нибудь секретарша — ведь есть же здесь секретарша, — вставила в рамочку и повесила на шкаф, чтобы любоваться. Маришка ее вполне понимала. Таким парнем и она бы любовалась каждый день. С работы бы не уходила, все смотрела и смотрела, и пусть бы он себе сердился… — Ну ты что, спать здесь будешь? — Ленка тряхнула ее за плечо.

— Пойдем уже! Карета подана.

— В зеркало загляделась, — улыбнулся Виталий Макарович.

— Вы, девчата, как зеркало увидите, все на свете забываете, а?

— Зеркало?

Маришка вышла из транса, моргнула и поняла, что на шкафу действительно висит длинное, покрытое патиной зеркало в раме. Очень старое, все в пятнах… Но ведь она же только что видела там… кого-то. Красивого настолько, что списать это на игру воображения было невозможно. У нее фантазии не хватит придумать такое лицо. И глаза. И неподдельную ярость во взгляде.

— Я, кажется, задремать успела, — Маришка изобразила смущенную улыбку, — вы до чего договорились? Мы едем на Игошкин камень?

— Прямо сейчас, — подтвердила Ася, — с Виталием Макаровичем и дружинниками. Похоже, там действительно кто-то есть. В Поташках ничейная собака потерялась, черная… — Полкан, — вмешался Виталий Макарович, — ничейный-то он, ничейный, а вроде как здешний, при сельсовете. Вы бы про сатанистов не рассказали, мы бы, может, пару дней его и не хватились. А так я чё-то вспомнил: Полкашку-то с утра не видно. Ни под крыльцом, ни у лабаза. Магазин мы здесь так называем, — добавил он, — лабаз. А он же, Полкан, если не там, то здесь. У лабаза христарадничает, под крыльцом спит.

— Где здесь можно умыться? — Маришка потерла глаза.

— Ничего не соображаю.

— Рукомойник вон туда, за дверь и по коридору в укуточке.

— Ага, — она зевнула, прикрыв рот ладонью, — вы идите тогда, я умоюсь и догоню.

— Рюкзаки мы здесь оставляем, — сообщила Ленка.

— «Козлик» мой прямо у крыльца, — добавил Виталий Макарович, — там все поместимся.

Словно подтверждая его слова, снаружи несколько раз длинно прогудел автомобиль.

— Ну все, айда, — скомандовал председатель.

Топоча и оживленно переговариваясь, девчонки двинулись к выходу. За ними, бочком, пролез в дверной проем Виталий Макарович. Здоровущий, все-таки, мужик. Не толстый, а могучий. Как тяжелоатлет на пенсии.

Маришка проводила его взглядом и пошла умываться.

Ей не хотелось ехать на Игошкин камень. Ей не хотелось разгонять сатанистов. Ей хотелось остаться одной. И снова заглянуть в старое зеркало. Она пару раз, без энтузиазма толкнула вверх сосочек примитивного рукомойника и заторопилась обратно в кабинет.

Надо же куртку взять — холодно на улице.

С улицы ворвался в коридор ночной ледяной ветер, и дверь в кабинет захлопнуло порывом сквозняка. Сразу стало темно. Оконце за спиной, в конце коридора, давало слабый, серенький свет, и в воцарившихся густых сумерках квадрат двери, очерченный желтым электрическим сиянием, показался готовым открыться порталом.

Ох, какая фигня! И жуть какая. Может, ну ее, куртку?

— Девочка… — услышала Маришка далекий, встревоженный оклик, — девочка, ты слышишь меня?

Мам-ма… Ой, мамочки! Она ускорила шаг, решив, что куртку — на фиг, все на фиг, — скорее отсюда к людям! Но длинный коридор никак не кончался.

— Девочка! — короткая пауза, потом тот же призыв на английском.

— Ты слышишь меня?!

И после короткого, похожего на ругательство словечка, снова на русском:

— Рыжий, будь оно все неладно, они нашли живую кровь и идут на прорыв! Я выхожу.

— Не вздумай! — рявкнул другой голос. Насколько первый был нежным и мелодичным, настолько же этот перекатывался близкими раскатами грома.

— Кого они нашли?

— Девчонок. Некрещеных. Их сейчас увезут на эйт трэйсе… — Пусть везут, — перебил второй.

— Девчонок не спасти. А этим ты уйти не дашь. Хельг, ты сильнее их всех, даже с учетом кровавой жертвы.

— М-майлухт, Орнольф, ты… Последовавший за этим поток слов был непонятен, но полон экспрессии, позволявшей однозначно определить их как ругательства.

Маришка уже забыла о том, что собиралась бежать. Разговаривали явно люди. И ругался человек. И речь шла о чем-то… блин, Чавдарова, опомнись, дура! Это тебе не шуточки, здесь все по-настоящему.

— Я сказал, не смей! — вновь прогремел второй голос.

— Вэгр булбох… — уже спокойней ответил первый.

— Я выхожу. Девчонок отобью, а эти пусть уходят. Потом поймаем… — Эй, — осторожно подала голос Маришка, даже сейчас опасаясь говорить громко. Мало ли людей слышат голоса — это еще ничего не значит. А вот когда начинаешь с этими голосами разговаривать, появляется повод задуматься о здоровье, — эй, парни, это вы о каких девчонках?