Майклу Спенсеру и Монике Кендрик, лучшим из колдунов, которых я знаю.
561 мин, 8 сек 17085
— Как это мило. — Голос у Зиллаха был как конфета из мягкого белого шоколада с ядовитой и едкой начинкой. Огонь у него в глазах разгорелся еще сильнее. Никто казалось, он видит зеленые искры, которые прожигали воздух. Сейчас взгляд Зиллаха действительно обжигал.
— Он очень классный, — сказал Никто, но без особой уверенности. — Может быть, он поедет с нами? — Никто очень надеялся, что Зиллах не прикажет Твигу остановить фургон и не высадит Лейна в холодную ночь лишь потому, что Никто знал его раньше. Но кто его знает, что взбредет в голову Зиллаху. А если он вышвырнет их обоих! Черт-те где, в два часа ночи, на пустынном шоссе… и рядом не будет вообще никого, кроме Лейна…
А он, наверное, больше не сможет, смотреть на Лейна — на его грустные пухлые губы, на его светлые волосы, вечно падающие на глаза, — если из-за него, из-за Лейна, он потеряет своих новых друзей. Если из-за Лейна он лишится тонких и сильных рук Зиллаха и волшебства его губ, когда наслаждение в равных долях мешается с болью. Если из-за Лейна его прогонят из этого мира вина, наркотического опьянения и музыки, где на потолке пляшут неровные буквы и звезды кружатся в небе всю ночь напролет, — из единственного места на свете, где его по-настоящему приняли.
Буквально за пару секунд Никто принял решение, которое определило всю его дальнейшую жизнь. Он ненавидел себя за это, но в то же время он чувствовал, как внутри у него открывается некий темный бездонный провал. Он выскользнул из объятий Лейна и оттолкнул его от себя.
— Никто? Что с тобой? Что происходит? — Лейн испуганно оглянулся и наткнулся на три пары внимательных глаз: у Молохи и Твига — затуманенных кислотой и голодных, у Зиллаха — горящих зеленым огнем. Он испуганно попятился, но Зиллах протянул руку, схватился за бусы на шее у Лейна и резко притянул его к себе. Лейн издал сдавленный хрип. А потом бусы порвались, и яркие пластмассовые бусины рассыпались по всему фургончику — закатились под диванчик, застряли в складках плаща Никто, — на их блестящих боках отражался лунный свет и разноцветные огоньки приборной панели. Молоха подобрал пару штук и сунул в рот, словно это были конфеты.
А потом Молоха и Твиг разом шагнули к Лейну и толкнули его на диван. Они схватили его за руки, чуть выше локтей, и вгрызлись в нежную кожу на сгибах локтей — каждый со своей стороны.
Лейн поймал взгляд Никто — в его глазах был неподдельный страх, но и доверие тоже.
— Скажи им, чтобы они меня отпустили, — попросил он. — Не дай им сделать мне больно.
Зиллах схватил ноги Лейна и прижал их к дивану, чтобы тот не брыкался. Похоже, он сжал слишком сильно и сломал Лейну обе лодыжки; вены на руках Зиллаха вздулись и потемнели, налившись кровью. Лейн носил высокие розовые кроссовки со шнурками, которые были весьма популярны среди модных и стильных девчонок два года назад — белые с мелким узором всех цветов радуги. Приглядевшись получше, Никто разобрал крошечные буквы. ВСЕФИГНЯВСЕФИГНЯВСЕФИГНЯ — было написано на шнурках Лейна сплошной полосой.
Лейн отчаянно отбивался. При этом он не сводил взгляда с Никто. Сейчас в его взгляде читались укор и обида, и Никто вдруг разозлился. Я тебя не просил ехать следом за мной, — подумал он. — И они на тебя набросились не с моей подачи. Впрочем, он сомневался, что они что-то сделают с Лейном. Во всяком случае, не сейчас. Но почему Зиллах смотрит с таким голодным предвкушением? Почему уголки губ Молохи блестят от слюны? — А он очень даже сладенький, — сказал Молоха. — Присоединишься? — Возьмите вот, если хотите. — Зиллах достал из кармана миниатюрную опасную бритву с перламутровой рукояткой. — Но лучше все-таки зубами. Так получается очень… интимно.
Лейн издал какой-то сдавленный звук, одновременно похожий на смех и на стон.
Он говорит так, словно это какой-то наркотик, — подумал Никто. — Типа разжился хорошей дурью и теперь рассуждает, как ее лучше употребить: косяк забить или трубочку выкурить… А потом до него вдруг дошло, о чем говорит Зиллах, и ему стало плохо. Все сошлось одно к одному, как кусочки картинки-головоломки. Без зазоров и пробелов. Все сплелось воедино, как нити роскошного алого гобелена: время, которое он провел в компании этой троицы, вечность, спрессованная в полтора дня в дороге. Их заточенные зубы, следы от укусов Зиллаха у него на теле. Кровь в бутылке из-под вина, которая показалась Никто изощренным позерством.
Но это было не позерство. Это была их жизнь.
Ибо кровь — это жизнь…
— Он очень классный, — сказал Никто, но без особой уверенности. — Может быть, он поедет с нами? — Никто очень надеялся, что Зиллах не прикажет Твигу остановить фургон и не высадит Лейна в холодную ночь лишь потому, что Никто знал его раньше. Но кто его знает, что взбредет в голову Зиллаху. А если он вышвырнет их обоих! Черт-те где, в два часа ночи, на пустынном шоссе… и рядом не будет вообще никого, кроме Лейна…
А он, наверное, больше не сможет, смотреть на Лейна — на его грустные пухлые губы, на его светлые волосы, вечно падающие на глаза, — если из-за него, из-за Лейна, он потеряет своих новых друзей. Если из-за Лейна он лишится тонких и сильных рук Зиллаха и волшебства его губ, когда наслаждение в равных долях мешается с болью. Если из-за Лейна его прогонят из этого мира вина, наркотического опьянения и музыки, где на потолке пляшут неровные буквы и звезды кружатся в небе всю ночь напролет, — из единственного места на свете, где его по-настоящему приняли.
Буквально за пару секунд Никто принял решение, которое определило всю его дальнейшую жизнь. Он ненавидел себя за это, но в то же время он чувствовал, как внутри у него открывается некий темный бездонный провал. Он выскользнул из объятий Лейна и оттолкнул его от себя.
— Никто? Что с тобой? Что происходит? — Лейн испуганно оглянулся и наткнулся на три пары внимательных глаз: у Молохи и Твига — затуманенных кислотой и голодных, у Зиллаха — горящих зеленым огнем. Он испуганно попятился, но Зиллах протянул руку, схватился за бусы на шее у Лейна и резко притянул его к себе. Лейн издал сдавленный хрип. А потом бусы порвались, и яркие пластмассовые бусины рассыпались по всему фургончику — закатились под диванчик, застряли в складках плаща Никто, — на их блестящих боках отражался лунный свет и разноцветные огоньки приборной панели. Молоха подобрал пару штук и сунул в рот, словно это были конфеты.
А потом Молоха и Твиг разом шагнули к Лейну и толкнули его на диван. Они схватили его за руки, чуть выше локтей, и вгрызлись в нежную кожу на сгибах локтей — каждый со своей стороны.
Лейн поймал взгляд Никто — в его глазах был неподдельный страх, но и доверие тоже.
— Скажи им, чтобы они меня отпустили, — попросил он. — Не дай им сделать мне больно.
Зиллах схватил ноги Лейна и прижал их к дивану, чтобы тот не брыкался. Похоже, он сжал слишком сильно и сломал Лейну обе лодыжки; вены на руках Зиллаха вздулись и потемнели, налившись кровью. Лейн носил высокие розовые кроссовки со шнурками, которые были весьма популярны среди модных и стильных девчонок два года назад — белые с мелким узором всех цветов радуги. Приглядевшись получше, Никто разобрал крошечные буквы. ВСЕФИГНЯВСЕФИГНЯВСЕФИГНЯ — было написано на шнурках Лейна сплошной полосой.
Лейн отчаянно отбивался. При этом он не сводил взгляда с Никто. Сейчас в его взгляде читались укор и обида, и Никто вдруг разозлился. Я тебя не просил ехать следом за мной, — подумал он. — И они на тебя набросились не с моей подачи. Впрочем, он сомневался, что они что-то сделают с Лейном. Во всяком случае, не сейчас. Но почему Зиллах смотрит с таким голодным предвкушением? Почему уголки губ Молохи блестят от слюны? — А он очень даже сладенький, — сказал Молоха. — Присоединишься? — Возьмите вот, если хотите. — Зиллах достал из кармана миниатюрную опасную бритву с перламутровой рукояткой. — Но лучше все-таки зубами. Так получается очень… интимно.
Лейн издал какой-то сдавленный звук, одновременно похожий на смех и на стон.
Он говорит так, словно это какой-то наркотик, — подумал Никто. — Типа разжился хорошей дурью и теперь рассуждает, как ее лучше употребить: косяк забить или трубочку выкурить… А потом до него вдруг дошло, о чем говорит Зиллах, и ему стало плохо. Все сошлось одно к одному, как кусочки картинки-головоломки. Без зазоров и пробелов. Все сплелось воедино, как нити роскошного алого гобелена: время, которое он провел в компании этой троицы, вечность, спрессованная в полтора дня в дороге. Их заточенные зубы, следы от укусов Зиллаха у него на теле. Кровь в бутылке из-под вина, которая показалась Никто изощренным позерством.
Но это было не позерство. Это была их жизнь.
Ибо кровь — это жизнь…
Страница 66 из 149
