Потерянные души

Никто хотел рассмеяться, но не смог. При одной только мысли о том, что он лежит радом с таким древним существом, которое только что выпило его крови, с которым он целовался… нет, он не мог рассмеяться. Он был совершенно подавлен грузом всех этих лет — пусть даже и прожитых кем-то другим. Интересно, а как это выдерживает Кристиан? Триста шестьдесят восемь лет впечатлений и чувств… это, наверное, невыносимо. Может быть, Кристиан разучился чувствовать? Или просто не разрешает себе чувствовать… Может быть, он теперь смотрит на мир с позиций стороннего наблюдателя и отказывает себе в радости, чтобы не чувствовать боли всех этих лет?

Никто вжался лицом в подушку. В глазах стояли горячие слезы. Он поцеловал Кристиана в горло, потом — в губы. Теперь это были самые обычные губы, холодные губы… и только на языке еще чувствовался густой темный вкус. Два его верхних передних зуба были необычно острыми… но Кристиан улыбался нечасто. Так что вполне вероятно, что никто и не замечал этих зубов.

— И я проживу так же долго? — спросил Никто.

— Может быть. Если будешь умнее Молохи и Твига и осторожнее Зиллаха. — Кристиан погладил Никто по волосам. — У корней уже виден твой настоящий цвет. Золотисто-каштановый. Когда ты был маленьким, у тебя были такие волосы.

— Надо покраситься. — Никто рассеянно провел пальцами по пради своих волос и сунул ее в рот. Петом он собрался с духом и спросил: — А как это — жить так долго?

Кристиан не ответил. Он посмотрел в окно и сказал: — Мне пора. Мне надо быть в клубе в одиннадцать.

Никто хотелось обнять Кристиана, забрать у него эти годы, хоть что-нибудь для него сделать.

— Хочешь, я пойду с тобой? — предложил он.

— Спасибо, но лучше не надо. Я потеряю работу, если буду тебе наливать на халяву. Ты оставайся здесь, с остальными. Когда они проснутся, им захочется выйти в город. — Кристиан встал и принялся одеваться. Черные брюки. Черная рубашка, которую он застегнул до самого подбородка. Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился у двери.

— Кристиан? — сказал Никто.

— Я бы врагу такого не пожелал. — С этими словами Кристиан открыл дверь и вышел из спальни. Через пару секунд Никто услышал, как хлопнула входная дверь. Раздался шум двигателя — Кристиан поехал в город.

Никто лежал на прохладных смятых простынях, глядя в окно на плывущие клочья тумана, в котором тонули розовые кусты. Сначала он рассеянно перебирал в пальцах влажные волосы у себя на лобке: легонько тянул их вверх и отпускал. В последнее время такое случалось нечасто — чтобы он был в постели совсем один. Обычно он спал обязательно с кем-то. Часто он просыпался, и у него во рту был палец Молохи. Или у него на подушке спал Твиг. Или Зиллах нашептывал ему на ухо всякие извращенные непристойности. Так что лежать одному в постели — в каком-то смысле это была роскошь, и Никто наслаждался неожиданным уединением. Его мысли текли, как туман за окном.

Сколько теперь Кристиану лет? Он подсчитал, и у него получилось триста восемьдесят три. От такой цифры ум заходил за разум, но Никто продолжал размышлять. Нет, — говорил он себе. — Вполне может статься, что когда-нибудь и ты сам станешь таким же древним, так что не бойся об этом думать.

Такое долгое время… И если ты не найдешь кого-то из своих — кого-то, кто будет жить так же долго, — то большую часть этого долгого-долгого времени тебе придется быть одному. А все остальные — Никто заставил себя называть их они, люди, — будут умирать у тебя на глазах. Стив с Духом умрут, а он по-прежнему будет молод и полон сил… но сейчас он не станет думать про Стива и Духа.

Все-таки он не один. У него есть Зиллах. Его отец и любовник. А еще у него есть Молоха, Твиг и Кристиан. Они останутся с ним — живые. Но ведь наверняка где-то есть и другие их братья по крови, кому сейчас одиноко — кто не сумел разыскать своих. Кристиан очень долго был один. Может быть, он поэтому такой замкнутый и в то же время так жаждет любви. Если ты привык быть один, это еще не значит, что тебе это нравится.

Может быть, в Новом Орлеане время течет по-другому. Может быть, там действует время из снов, когда один день растягивается на долгие годы, а триста восемьдесят три года сжимаются в один день. Он сам был зачат в Новом Орлеане от яркого семени Зиллаха. В Новом Орлеане Кристиан и Джесси занимались любовью. Джесси, его мама. Тонкая темноволосая девочка шестнадцати лет. Девочка, которая умерла, когда рожала его в потоках крови.