Я не знаю, о чем вы думаете, когда я прохожу мимо. Я не знаю, о чем вы думаете, когда я сижу с этюдником в парке, и на ваших глазах создаю очередной шедевр. Не знаю и не хочу знать. Когда-то я был молод, и тогда каждый из живущих был интересен мне, как неизведанный, неоткрытый остров. Глаза в глаза открывал я истины и умножал знания. Теперь — все не так. Я смотрю поверх ваших голов, поверх деревьев, поверх всего. Мой старый пес жмется к ногам и тоже смотрит в небо, словно ждет оттуда даров. Я даров не жду. Однажды мне стало ясно, что их нет. Что одинок на Земле человек и сиротлив, и обделен божественной милостью.
Добавить в моё избранное
29 мин, 21 сек 16693
Я благодарен тебе за такой красивый портрет. Он станет поражать зрителей, и многие уверуют в меня, — добавил он с издевательским смешком.
— Только, кричать так громко не надо. Ты — свободен.
Я обернулся и увидел Делюза. Он выглядел самим собой. Только маленькие рожки торчали из-под спутанных волос, придавая ему диковатый вид. Я перевел взгляд на свои руки и понял, что тоже вернулся в свое собственное обличье.
— И это все, чего ты добивался? — изумился я.
— И ради вот этого я прошел через муки? Чтобы просто твоими руками написать твой портрет?
— А почему ты решил, что для меня ценна красота твоей души, даже приобретенная через муки? — спросил Делюз-Пан.
— У нас разные ценности: у мира людей и мира богов. Ты послужил мне и получишь награду — эквивалентную проделанной работе. В конечном итоге мы шли к одному и тому же — к написанию моего портрета, но разными путями и с разными побуждениями.
— И все? Но то, что ты называешь побуждениями, это же было мне навязано. Навязано хитростью и …
— Утомил, — ответил Пан.
— Перестань сотрясать воздух. Да, и все. Все! Остальное, что сопровождало тебя на этом пути — несущественно. Портрет написан — задание выполнено. Поклонения я не требую.
«Поклонения»… Мне хотелось его растерзать, размазать по полу, вывалять в красках и осыпать перьями из подушки. Полгода я, как послушник, добивался аудиенции у бога, ломая себя. Я желал понравиться этому богу, склонить его на свою сторону, чтобы он снизошел и вернул меня в мою жизнь. А оказывается, что мои жертвы никому не были нужны… Меня мучили и унижали не для того, чтобы воспитать кротким и смиренным, а лишь с целью удовлетворить «божественную» прихоть.
— Не для того, — подтвердил он, показав тем самым, что запросто читает мысли.
— Мы выяснили уже — для чего. Если ты, между делом, еще и тешил свое тщеславие, то не нужно требовать за это благодарности. Это ты делал только для своего удовольствия. Если ты сумел изменить себя, значит, это было тебе нужно. Сумел и сумел… Чего уж. Давай остановимся на том, что ты просто адаптировался к иным условиям жизни… Так, как тебе было удобнее. Ты зацепился за слово «смирение» значит, именно это чувство казалось тебе самым простым способом достижения цели. И… и все. Давай разойдемся уже.
И, увидев, что я направился к двери, добавил:
— Собаку не забудь, ты ей обещал.
Добро и зло — что они в мире богов, не знающих ни того, ни другого? Это мир игроков, убивающих вечность. Но мы, в своей ограниченности, всегда пытаемся одеть богов в свои добродетели и грехи. И сами остаемся обманутыми.
За спиной довольно хихикал Пан, потирая руки. Он предвкушал, как станет рассказывать остальным, когда вся семья соберется за длинным столом, о своей удачной шутке над смертным. Он не вспомнит о том, что украл у меня полгода жизни. Миг для бессмертного. А я уходил обратно в свой мир, унося дар бога, о котором еще не знал.
Шурик крутился вокруг Пана, жадно нюхая воздух. Он не понимал, откуда вдруг так потянуло козлом. Я окликнул его, и, услышав знакомую интонацию, он радостно кинулся за незнакомцем, который знал его имя.
«Как бы ни были похожи два мира, они никогда не сольются» И понимание невозможно. Только некие моральные правила являются всеобщими мостиками для понимания. Редкими вешками на болоте, за которые можно зацепиться взглядом. Но есть миры, с которыми человечество не навело таких мостов. И двум их представителям никогда не понять друг друга.
— Только, кричать так громко не надо. Ты — свободен.
Я обернулся и увидел Делюза. Он выглядел самим собой. Только маленькие рожки торчали из-под спутанных волос, придавая ему диковатый вид. Я перевел взгляд на свои руки и понял, что тоже вернулся в свое собственное обличье.
— И это все, чего ты добивался? — изумился я.
— И ради вот этого я прошел через муки? Чтобы просто твоими руками написать твой портрет?
— А почему ты решил, что для меня ценна красота твоей души, даже приобретенная через муки? — спросил Делюз-Пан.
— У нас разные ценности: у мира людей и мира богов. Ты послужил мне и получишь награду — эквивалентную проделанной работе. В конечном итоге мы шли к одному и тому же — к написанию моего портрета, но разными путями и с разными побуждениями.
— И все? Но то, что ты называешь побуждениями, это же было мне навязано. Навязано хитростью и …
— Утомил, — ответил Пан.
— Перестань сотрясать воздух. Да, и все. Все! Остальное, что сопровождало тебя на этом пути — несущественно. Портрет написан — задание выполнено. Поклонения я не требую.
«Поклонения»… Мне хотелось его растерзать, размазать по полу, вывалять в красках и осыпать перьями из подушки. Полгода я, как послушник, добивался аудиенции у бога, ломая себя. Я желал понравиться этому богу, склонить его на свою сторону, чтобы он снизошел и вернул меня в мою жизнь. А оказывается, что мои жертвы никому не были нужны… Меня мучили и унижали не для того, чтобы воспитать кротким и смиренным, а лишь с целью удовлетворить «божественную» прихоть.
— Не для того, — подтвердил он, показав тем самым, что запросто читает мысли.
— Мы выяснили уже — для чего. Если ты, между делом, еще и тешил свое тщеславие, то не нужно требовать за это благодарности. Это ты делал только для своего удовольствия. Если ты сумел изменить себя, значит, это было тебе нужно. Сумел и сумел… Чего уж. Давай остановимся на том, что ты просто адаптировался к иным условиям жизни… Так, как тебе было удобнее. Ты зацепился за слово «смирение» значит, именно это чувство казалось тебе самым простым способом достижения цели. И… и все. Давай разойдемся уже.
И, увидев, что я направился к двери, добавил:
— Собаку не забудь, ты ей обещал.
Добро и зло — что они в мире богов, не знающих ни того, ни другого? Это мир игроков, убивающих вечность. Но мы, в своей ограниченности, всегда пытаемся одеть богов в свои добродетели и грехи. И сами остаемся обманутыми.
За спиной довольно хихикал Пан, потирая руки. Он предвкушал, как станет рассказывать остальным, когда вся семья соберется за длинным столом, о своей удачной шутке над смертным. Он не вспомнит о том, что украл у меня полгода жизни. Миг для бессмертного. А я уходил обратно в свой мир, унося дар бога, о котором еще не знал.
Шурик крутился вокруг Пана, жадно нюхая воздух. Он не понимал, откуда вдруг так потянуло козлом. Я окликнул его, и, услышав знакомую интонацию, он радостно кинулся за незнакомцем, который знал его имя.
«Как бы ни были похожи два мира, они никогда не сольются» И понимание невозможно. Только некие моральные правила являются всеобщими мостиками для понимания. Редкими вешками на болоте, за которые можно зацепиться взглядом. Но есть миры, с которыми человечество не навело таких мостов. И двум их представителям никогда не понять друг друга.
Страница 8 из 8
