Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. В повести частично учитывается версия Николаса Мейера, изложенная им в повести «Семипроцентный раствор». После излечения от кокаиновой зависимости у доктора Фрейда в Вене, Холмс устраивает себе бессрочные каникулы, но возвращается в Англию, узнав, что его друг овдовел.
102 мин, 20 сек 4137
Бывает, что при хорошем и редком стечении обстоятельств любовь заканчивается дружбой. В нашем случае из дружбы родилась любовь. Мы знали друг друга, казалось, совершенно и уже давно притёрлись, давно сжились с недостатками и слабостями друг друга.
Если бы меня спросили о тех кирпичиках, из которых строилось моё счастье, о каких-то реальных вещах, я бы, наверное, в первую голову подумал о возможности смотреть на любимого человека не таясь. О, конечно, мы бывали осторожны на людях, тем более что наша всегдашняя манера общаться друг с другом с налётом иронии нас спасала. Но когда мы оставались одни, я чувствовал себя школьником, отпущенным на каникулы.
Вторая вещь — это то, что я отдал Уотсону в нашей паре безоговорочно ведущую роль. Он однажды рассказал мне о своих размышлениях по поводу распределения ролей в нашем, тогда ещё дружеском, союзе. В сущности, так и оставалось, да и незачем было менять уже устоявшийся уклад. Но если использовать метафоры доктора, касающиеся меня, то можно сказать, что я опять обрёл свою раковину. Теперь мне не нужно было душить свои эмоции в зародыше, искать какие-то радикальные меры, чтобы снять накопившееся напряжение. Уотсон порой посмеивался, что я раньше никогда не был таким послушным пациентом, особенно когда речь заходила о моих нервах.
И главным успокоительным являлся диван. Я никогда не мог раньше предположить, что мне так не хватает прикосновений. Но это становилось уже традицией, как раньше традицией было совместное сидение в креслах с трубками. Уотсон удобно устраивался в углу дивана, я — рядом, и приваливался спиной к его груди. И когда он меня обнимал, то весь мир переставал существовать. Войди в этот момент в комнату миссис Хадсон и вздумай она спалить при мне подшивки «Таймс» или мои альбомы с вырезками, я бы и бровью не повёл.
И мы разговаривали, более того — мы разговаривали о нас. Нельзя сказать, что это были всегда лёгкие разговоры, но я как-то смог, напитавшись теплом моего друга, под мягкое поглаживание руки, внятно и более или менее спокойно рассказать ему о своей юности, об отношениях с родителями, с братом. С Майкрофтом я пока что не виделся, несмотря на все уговоры Уотсона. Он, конечно, всё поймёт, а я не готов. Нет…
Уотсон недоволен мной в этом вопросе и пытается убедить меня, что я должен окончательно порвать с прошлым. Наверное, у него это получится…
… И вот ещё — люблю, когда Уотсон целует меня в лоб.
Итак, мы уже успели угнездиться на насиженном месте, облачившись в халаты и избавившись от воротничков и галстуков, когда Уотсон неожиданно сказал:
— Не уверен, что смогу в ближайшее время написать хоть один рассказ о наших приключениях. Даже о прошлых.
— Понимаю, — улыбнулся я. — Но один рассказ вы всё же напишите, даже если не сразу его опубликуете.
— Какой же?
— Как какой, старина? Вы же утопили меня в водопаде, забыли? Так извлеките меня оттуда наконец, — хмыкнул я. — Там ужасно холодно и сыро, и рыбы уже успели обглодать меня до скелета.
— Холмс! Ну что это такое? — возмутился доктор. — Но вы правы. Написать нужно. Хотя не знаю, как вас оттуда извлечь.
— Да, вы старались, — рассмеялся я. — Надо перечитать сей опус — может быть, удастся найти зацепку.
Уотсон тронул меня за руку.
— Можно я сделаю из Морана злодея?
Приподнявшись, я удивлённо посмотрел на доктора.
— Милый мой, да за что же?
— А не нужно ему было так на вас смотреть.
— Как?
— Так, — глаза Уотсона смеялись. — Особенно сегодня.
— Даже если мне не убедить вас, что вы ошибаетесь, вы же знаете, что сам я невинен пред вами, как агнец.
Уотсон покачал головой и поцеловал меня.
Поцелуй настолько затянулся, что я пробормотал, немного запинаясь, когда меня отпустили:
— Сейчас разве не слишком рано?
— Ничуть, — Уотсон бросил взгляд на часы на каминной полке. — Самое время лечь в постель.
— Слушаюсь, — ответил я тихо. — Только сначала посмотрите, что у вас в кармане халата.
Издав удивлённое восклицание, доктор извлёк из кармана два билета. Они были на двадцать шестое.
— О, Холмс! Альберт-холл, симфонический концерт из произведений Мендельсона. Спасибо, мой дорогой.
И я получил свой любимый поцелуй.
Послесловие
Приписано рукой доктора с пометкой: «некоторые подробности дела Рональда Сесила».
Леди Сесил умерла в 1897 году от сердечного приступа. Майор Моран живёт в Париже и вполне доволен всем. Если нам с Холмсом случается бывать во французской столице, чтобы просто отдохнуть от Лондона, Моран по старой памяти неизменно помогает нам найти жильё с наибольшими удобством и уединением.
Леди Марджери долго болела, лечила нервы. После смерти леди Сесил она получила в наследство изрядную сумму, и это помогло ей, в конце концов, удачно выйти замуж. По иронии она вышла за владельца адвокатской конторы — той самой, где работал её покойный брат. Со своим будущим мужем, вдовцом с двумя дочерьми, леди Марджери познакомилась на одном из швейцарских курортов.
Если бы меня спросили о тех кирпичиках, из которых строилось моё счастье, о каких-то реальных вещах, я бы, наверное, в первую голову подумал о возможности смотреть на любимого человека не таясь. О, конечно, мы бывали осторожны на людях, тем более что наша всегдашняя манера общаться друг с другом с налётом иронии нас спасала. Но когда мы оставались одни, я чувствовал себя школьником, отпущенным на каникулы.
Вторая вещь — это то, что я отдал Уотсону в нашей паре безоговорочно ведущую роль. Он однажды рассказал мне о своих размышлениях по поводу распределения ролей в нашем, тогда ещё дружеском, союзе. В сущности, так и оставалось, да и незачем было менять уже устоявшийся уклад. Но если использовать метафоры доктора, касающиеся меня, то можно сказать, что я опять обрёл свою раковину. Теперь мне не нужно было душить свои эмоции в зародыше, искать какие-то радикальные меры, чтобы снять накопившееся напряжение. Уотсон порой посмеивался, что я раньше никогда не был таким послушным пациентом, особенно когда речь заходила о моих нервах.
И главным успокоительным являлся диван. Я никогда не мог раньше предположить, что мне так не хватает прикосновений. Но это становилось уже традицией, как раньше традицией было совместное сидение в креслах с трубками. Уотсон удобно устраивался в углу дивана, я — рядом, и приваливался спиной к его груди. И когда он меня обнимал, то весь мир переставал существовать. Войди в этот момент в комнату миссис Хадсон и вздумай она спалить при мне подшивки «Таймс» или мои альбомы с вырезками, я бы и бровью не повёл.
И мы разговаривали, более того — мы разговаривали о нас. Нельзя сказать, что это были всегда лёгкие разговоры, но я как-то смог, напитавшись теплом моего друга, под мягкое поглаживание руки, внятно и более или менее спокойно рассказать ему о своей юности, об отношениях с родителями, с братом. С Майкрофтом я пока что не виделся, несмотря на все уговоры Уотсона. Он, конечно, всё поймёт, а я не готов. Нет…
Уотсон недоволен мной в этом вопросе и пытается убедить меня, что я должен окончательно порвать с прошлым. Наверное, у него это получится…
… И вот ещё — люблю, когда Уотсон целует меня в лоб.
Итак, мы уже успели угнездиться на насиженном месте, облачившись в халаты и избавившись от воротничков и галстуков, когда Уотсон неожиданно сказал:
— Не уверен, что смогу в ближайшее время написать хоть один рассказ о наших приключениях. Даже о прошлых.
— Понимаю, — улыбнулся я. — Но один рассказ вы всё же напишите, даже если не сразу его опубликуете.
— Какой же?
— Как какой, старина? Вы же утопили меня в водопаде, забыли? Так извлеките меня оттуда наконец, — хмыкнул я. — Там ужасно холодно и сыро, и рыбы уже успели обглодать меня до скелета.
— Холмс! Ну что это такое? — возмутился доктор. — Но вы правы. Написать нужно. Хотя не знаю, как вас оттуда извлечь.
— Да, вы старались, — рассмеялся я. — Надо перечитать сей опус — может быть, удастся найти зацепку.
Уотсон тронул меня за руку.
— Можно я сделаю из Морана злодея?
Приподнявшись, я удивлённо посмотрел на доктора.
— Милый мой, да за что же?
— А не нужно ему было так на вас смотреть.
— Как?
— Так, — глаза Уотсона смеялись. — Особенно сегодня.
— Даже если мне не убедить вас, что вы ошибаетесь, вы же знаете, что сам я невинен пред вами, как агнец.
Уотсон покачал головой и поцеловал меня.
Поцелуй настолько затянулся, что я пробормотал, немного запинаясь, когда меня отпустили:
— Сейчас разве не слишком рано?
— Ничуть, — Уотсон бросил взгляд на часы на каминной полке. — Самое время лечь в постель.
— Слушаюсь, — ответил я тихо. — Только сначала посмотрите, что у вас в кармане халата.
Издав удивлённое восклицание, доктор извлёк из кармана два билета. Они были на двадцать шестое.
— О, Холмс! Альберт-холл, симфонический концерт из произведений Мендельсона. Спасибо, мой дорогой.
И я получил свой любимый поцелуй.
Послесловие
Приписано рукой доктора с пометкой: «некоторые подробности дела Рональда Сесила».
Леди Сесил умерла в 1897 году от сердечного приступа. Майор Моран живёт в Париже и вполне доволен всем. Если нам с Холмсом случается бывать во французской столице, чтобы просто отдохнуть от Лондона, Моран по старой памяти неизменно помогает нам найти жильё с наибольшими удобством и уединением.
Леди Марджери долго болела, лечила нервы. После смерти леди Сесил она получила в наследство изрядную сумму, и это помогло ей, в конце концов, удачно выйти замуж. По иронии она вышла за владельца адвокатской конторы — той самой, где работал её покойный брат. Со своим будущим мужем, вдовцом с двумя дочерьми, леди Марджери познакомилась на одном из швейцарских курортов.
Страница 27 из 27
