Правда о сэре Рональде

Постепенно я стал ловить себя на мысли, что нынешняя ситуация напоминает мне те дни, когда мы с Холмсом только познакомились. Мне и сейчас пришлось привыкать к нему заново: он стал более живым, чуть более открытым — хотя бы в мелочах. Поначалу мне казалось, что Холмс обрёл силы начать всё заново, но потом вынужден был признать: прекрасная физическая форма друга — это лишь реакция организма на освобождение от отравы, а душа Холмса по-прежнему не окрепла. И я вспоминал, как Фрейд приводил в пример пословицу, что выздоровление бывает горше болезни.

Пока Холмс жил на континенте, на его адрес приходили письма, но миссис Хадсон отправляла их обратно с пометкой «адресат временно выбыл». Оставались письма за два последних месяца, и Холмс взялся их читать. Ему и раньше писали много всякой чепухи между рассказами о настоящих делах и подлинными криками о помощи. Холмс разбирал письма, зачитывал иногда забавные отрывки, невольно заставляя меня улыбаться. Но некоторые послания он читал молча и делал пометки в записной книжке. Я понимал, что это уже серьёзные случаи, однако упорно молчал и не интересовался, что там. Но про себя я молил Бога, чтобы отправители этих посланий были живы.

Вновь стали захаживать старые знакомые: инспектор Лестрейд — в числе первых. Хотя он всячески пытался быть сдержанным, но явно радовался возвращению Холмса. А вот Алек Макдональд своей радости не скрывал. За последнее время молодой инспектор успел заработать себе прочную славу. Газетчики его любили, а Макдональд хорошо усвоил урок Холмса, что пресса может порой очень помочь в расследовании.

Потом пошли и клиенты. Я не присутствовал при беседах Холмса с ними, как в прежние дни. Уходил к себе. Иначе бы мне опять захотелось пуститься с другом в очередное приключение. И всё стало бы, как прежде. Понимаю, что это похоже на бред, но я не мог себе этого позволить, потому что слишком хотел этого.

Странно, но я совершенно не думал о тайне Холмса, если она существовала не только в богатом воображении венского специалиста. Намеренно не думал. Однако я часто размышлял о природе своих чувств к другу. Это было не самокопание, а лишь попыткой понять самого себя, чтобы представлять ясно, на что я готов пойти ради Холмса. Я чуть не потерял его два года тому назад, а сейчас бы просто сошёл с ума, случись с ним что-то. Тем более я видел — ему было плохо. Внешне Холмс сохранял спокойствие, но иногда я заставал его сидящим в кресле и неподвижно смотрящим в одну точку. И на лице его читалось выражение какой-то тихой покорности, которая пугала меня до дрожи — она так напоминала мне о том состоянии, в котором он пребывал поначалу после абстиненции.

Временами, как и раньше, он играл на скрипке — совершенно незнакомые мне вещи: что-то старинное и, наверное, итальянское: слишком уж чувственными были мелодии, а иногда в них звучал надрыв.

Один раз, слушая, я не выдержал и заплакал. Холмс опустил смычок и потрясённо посмотрел на меня.

— Милый мой Уотсон… — начал он.

Но я только улыбнулся и попросил играть дальше, и сказал, что мне от этого легче.

Он кивнул и вдруг горячо и с силой сжал мне руку. Кроме сочувствия и понимания, в этом пожатии мне почудился странный голод. Словно нищий мгновенно стащил кусок хлеба, думая, что за ним не следят.

В ту ночь я почти не спал. Лежал и думал: как это печально, когда человек вынужден себя каждодневно насиловать из-за страха перед толпой. Слово «общество» мне не хотелось употреблять — иногда оно меняется к лучшему.

Я был уверен, что у Холмса никого нет. И казалось невероятным, что он может довольствоваться случайными связями. Для простого-то обывателя это небезопасно. Холмс же хорошо был осведомлён, что порой предпринимает полиция, в какие она может завлечь ловушки. Конечно, никому в Скотланд-Ярде не могло прийти в голову использовать против Холмса подсадную утку, будь его тайна известна. Но над полицейским начальством есть кто-то и повыше. А Холмс никогда не преувеличивал, когда говорил, что у него достаточно высокопоставленных врагов. Да хватило бы и газет: журналистам только киньте кость — они набросятся, как собаки.

Шерлок Холмс

Уотсон меня очень тревожил. Не потому, что он горевал по жене, — это естественно. Но он не пытался отвлечь себя. И что-то странное появилось в его отношении ко мне. Раньше стоило только упомянуть, что есть новое дело, как он тут же загорался и рвался в бой. А сейчас просто удалялся к себе в комнату, когда ко мне приходили клиенты. В первый раз я его спросил: не хочет ли он остаться и послушать? Он отказался, сославшись на плохое самочувствие. Больше я не задавал вопросов. А Уотсон продолжал демонстративно отгораживаться от моей работы. Что произошло? Надо было поговорить, а я не мог. Я трусил самым банальным образом.

На нейтральные темы мы, впрочем, беседовали. Это было бы уже более чем странно, храни мы постоянное молчание.