Правосудие превыше всего

Он осторожно расстегнул ворот рубахи, надетой на Мельхиса, отгоняя от себя дурные мысли и воспоминания о Сархане, — и отпрянул. Он видел глубокие раны Шераги и Бекима, видел следы струей брызнувшей крови, но то, что он обнаружил здесь, потрясло его куда больше: у Мельхиса было перерезано полшеи — так, что голова на добрую треть отделилась от тела. Труп кто-то заботливо обмыл, но немного крови все же просочилось за воротник. Мерих смотрел на глубокий, чудовищной силы порез, нанесенный чем-то вроде широкого ножа, хорошо наточенного, который держала умелая и решительная рука. Когда вернется Марьям, подумал Мерих, надо взять у нее нож Сархана и попробовать сличить.

После беглого осмотра раны он прикрыл ее — чуть быстрее, чем требовалось. Поднял рубаху. Кожа Мельхиса показалась ему странно липкой. Ведь прошло не так уж много времени, чтобы… Он снова потрогал тело, поднес пальцы к лицу и вдохнул — масло! Благовонное масло, одно из тех, что любили и охотно покупали богатые и избалованные излишествами люди вроде Мельхиса.

Надеясь, что к нему некстати не спустится Марьям, Мерих быстро оглядел остальное — ничего необычного. Судя по всему, в последние часы к телу никто не прикасался. Повинуясь какому-то чувству, Мерих поправил на мертвом одежду и закрыл его покрывалом с головы до пят, а сам сел рядом с трупом, ожидая Марьям, чтобы попросить ее донести до верхних покоев его вещи. Ему хотелось поскорее омыться после нечистого занятия.

Он почувствовал, что ослабел и устал. Еще и все пережитое навалилось ему на плечи. Ему вспоминались тела Бекима и Шераги, Скорпион, в горячке страсти не понимающая, что впивается ногтями в его спину, Сархан, сидящий на окне в лучах закатного солнца, а потом лежащий на камнях, коварная Сабига, рассказывающая ему о том, что слышала в покоях хозяина, Марьям, дрожащая, словно тощее деревце под ударами бури… Почему она не призналась ему сразу? Почему не признался сам Беким — в том, что было между ним и Сарханом? Стыдился? Или ему не о чем было рассказать? «Что-то там у шерифа Сархана не вышло опять, господин Мерих»… Но чаепития, беседы, да и любовные похождения, если уж они имели место, — не повод осудить друга! А вот то, что он водил приятельство с тем, кто притеснял всех остальных… Да, у Бекима были поводы опасаться и молчать.

Каждый играл в свою игру, а то и не в одну — Скорпион, Сархан, Сабига. Возможно, и Беким с Шерагой, Мельхис, Марьям. Мерих отныне не знал, кому верить и кого слушать. У каждого были свои правила, а кто-то и вовсе презирал оные, как старший шериф, чье тело с разбитой всмятку утробой начинало коченеть в холодном подвале — на том же топчане, на котором до этого лежали его жертвы, и под той же мешковиной, выпачканной в их крови.

Мерих, погруженный в душевный мрак, даже не пытался выйти из освещенного полукруга, отодвинуться от тела Мельхиса. Он пробовал постигнуть, переварить поскорее все, что произошло, — и не мог. Глядя на несчастного купца, он думал о том, как тот провел свои последние часы, знал ли о том, что будет убит так жестоко… Как же ты оказался тут, друг Мельхис?

— Сам не знаю, господин Мерих.

Мерих от неожиданности на несколько мгновений даже перестал дышать. Воображение, судя по всему, тоже играло в собственные игры и не повиновалось ему, но он не пошевелился, продолжал наблюдать, как язычки пламени перед его глазами расплываются, и через некоторое время увидел сплошную завесу неровного желтоватого света. Возле него в воздухе кружились неведомо откуда взявшиеся прелестные золотистые искорки. Их становилось все больше, а Мерих не мог понять, что это. Он протянул руку, забыв о том, что касался мертвого тела, а игривые искорки охотно собрались над его ладонью, волшебно мерцая. Это было удивительно красиво, но Мерих не знал, что они такое и откуда взялись в душной тьме тайника, пахнущего пылью и протухающей кровью.

— Что же это? — сказал он в никуда. Он был один, но в ответ снова послышался тихий-тихий голос:

— Тоже никак не пойму… Ведь это вы, господин Мерих? — приветливо, но испуганно спросил кто-то.

— Да, — ответил Мерих; он прислушался, думая, к чему бы после бессонных ночей на пятом десятке лет такие искорки и голоса, и ощутил, что волосы на его голове зашевелились — он узнал говорящего. — Господин Мельхис, это вы?

— Я, — отозвался тот же приветливо-испуганный голос. — Рад вас слышать, господин Мерих. Я, видите ли, в небольшой растерянности, не будете ли вы любезны помочь мне? Если вам угодно, конечно…

— Господин Мельхис, я к вашим услугам и рад буду исполнить ваши просьбы, если только это в моей власти!

— Господин шериф, — нерешительно прошелестел голос из ниоткуда, — вы не могли бы сказать мне, где я? Я вижу только свет и больше ничего. И вас не вижу! Только слышу…

— Вы по-прежнему в Аль-Бетиле, господин Мельхис, — проговорил Мерих как можно мягче и спокойнее, пусть и не понимал, что происходит, и по привычке добавил: — Расскажите мне, прошу вас, что вы помните?