Правосудие превыше всего

Да пусть распутный Мельхис толчет всех, кого хочет, не его, Сархана, забота! Но едва эта мысль проникает в его разум, как начинается нечто жуткое — он поневоле воображает то, что приводит его в ужас и одновременно заставляет сотрясаться от противоестественного, болезненного вожделения: Мельхиса с тем паршивым рабом; Мельхиса с Эльмирой, с которой Сархан даже не знаком; Мельхиса, наслаждающегося откровенной, предельно непристойной сценой, которую разыгрывают перед ним юные прислужники, готовые на все, чтобы и дальше жить в роскошном доме и питаться с господской кухни; Мельхиса, который курит свой кальян и не понимает, что это неприлично, это Ургаш знает на что похоже… Подобного Сархан уж точно не хочет представлять — он ведь не так развращен, как все остальные, — но все равно представляет, да еще и видит коленопреклоненного Мельхиса не перед кем-нибудь, а перед собой — и неожиданно его чуть не сбивает с ног адовое, чудовищной силы желание. Эта картина настигает его в зале собраний, при шерифах, и он вынужден оставить их, чтобы немного отдышаться и прийти в себя. Ему не стыдно и не страшно, но это невыносимо, надо покончить, покончить с этим…

Он является к Мельхису, чтобы поговорить начистоту. О чем и как, он не знает. Можно оборвать Мели, когда из него в очередной раз полезут признания, или сказать что-нибудь такое же в ответ и поглядеть, что сделает толстяк. А если обрадуется, вот тогда и решить. В конце концов, он, Сархан, свободный человек, зрелый муж, и ему выбирать, с кем и как развлекаться, когда хочется. Особенно если Мельхис сам предложит. Сархан ведь не бегает за ним, волен согласиться, волен отказать, может просто попользоваться, найти свое удовольствие и удалиться. Лишь бы Мели никому не проболтался! Одно дело, когда с тобою делит ложе равный — по годам, по удали, по стати, и совсем другое, когда твое тело месит развращенный богатый торгаш десятью годами старше, на две головы ниже и на полтора брюха толще, сбривающий бороду, как сопливый юнец, и увешанный драгоценностями, словно баба…

Надо все прояснить и прекратить. Решимости Сархану не занимать, однако у Мельхиса он видит нечто неожиданное и забывает о своем намерении: его приятель сосредоточенно рассматривает меч. Он так поглощен своей добычей, что даже не замечает Сархана, который теперь часто входит к нему без доклада и условного стука; вынимает меч из ножен, любуется им, поворачивает так и эдак, проводит над ним ладонью, словно пытается что-то почувствовать, и глаза его горят незнакомым Сархану восхищением — это какой-то новый Мельхис, не тот добродушный сластена, к которому он привык. С острым взором, со сжатыми губами, собранный, как зверь, выслеживающий жертву, и при этом исполненный непонятного вдохновения…

Мельхис внезапно принимает боевую стойку, и меч несколько раз с шумом рассекает воздух.

— Мели!

Только тут купец замечает потрясенного друга. Хищное выражение еще мгновение держится на его лице, а затем сползает, точно песок с бархана. Он медленно становится самим собой и любезно улыбается:

— Сур! Как я рад тебя видеть. Твое присутствие наполняет счастьем мое сердце.

Старший шериф смотрит на него почти с испугом:

— Мельхис… Кто ты?!

Мельхис смеется:

— Ты знаешь это, мой дорогой.

Сархан настороженно наблюдает за ним:

— Ты же не торговец… Кто ты на самом деле? Кто?! Признавайся мне!

Мели устало вздыхает и говорит:

— Я один — и меня много, Сур. Было много, и этих многих уже нет в живых: Мельхиса-бойца, Мельхиса-мага, Мельхиса — мастера артефактов, Мельхиса-ученика и Мельхиса-учителя — никого из них. Остался лишь один Мельхис — твой приятель, продавец и скупщик волшебных вещей, в этом я кое-что смыслю. Взгляни на этот клинок, мой прекрасный. Что ты скажешь о нем? Он изумителен, не правда ли?

Сархан делает вид, что не замечает похвалы. Берет меч из рук Мельхиса, и лезвие снова со свистом вспарывает воздух. Шериф недовольно морщится:

— Легковат. Силы в нем нет. Таким башку не ссечешь.

— Разве сила клинка в тяжести, друг мой? — смеется Мели. Сархан раздраженно берет ножны и пытается рывком засунуть в них разочаровавший его меч — лишь в руках Мельхиса тот выглядел достойно. Так и есть, просто глупая игрушка для жирных богатых бездельников вроде него…

Мельхис останавливает его.

— Не так, Сархан, — с мягким укором говорит он, — не так…

Ладонь Сархана безвольно замирает в теплых пальцах Мели. Он на миг закрывает глаза и покорно выпускает меч. Мельхис бережно перенимает у него ножны и осторожно, точным, но мягким движением возвращает в них клинок.

— Вот так, — говорит он, и от его голоса и этого зрелища Сархан совсем слабеет. Он опускается на подушки и смиренно глядит на Мели, на всемогущего Мели, стоящего перед ним. «Говори, Мели. Говори»…