Фандом: Ориджиналы. Чтобы в будущем написать правдоподобный бестселлер, Томмазо создает опасные жизненные ситуации для окружающих, испытывая границы дозволенного.
37 мин, 9 сек 12797
— Не поговоришь нормально, — Лючия посмотрела на часы, потом по сторонам, и хвост из её рыжих волос весело прыгнул из стороны в сторону.
Они собирались найти место, чтобы обсудить сценарный план для пьесы Возрождения, которую профессор Палабрини поручил им написать вместе.
Томмазо сам намекнул на это профессору: сказал, что не справится в одиночку, что ему не помешает новый, незамыленный взгляд и задорное чувство юмора. Когда Палабрини предложил в соавторы Лючию, Томмазо сделал вид, что колеблется, но в душе испытал давно забытое чувство удовлетворения. Если долго и внимательно наблюдать за людьми, то направлять их мысли в нужное русло не так уж и сложно. Палабрини считал Лючию лучшей ученицей курса — с одной стороны, ей было рано участвовать в создании такой важной работы, как ежегодная пьеса Возрождения, с другой — стать соавтором Томмазо пошло бы ей на пользу.
— Может, в библиотеку? — предложил он.
— Там еду не раздают. А мне срочно надо заправиться, — сказала Лючия, делая последний глоток воды из бутылки.
Май стоял жаркий, городские камни раскалились ещё до обеда, мощёная мостовая вызывала только одно желание — стучать по ней подошвами, пока не уберёшься в более прохладное место.
— Может, ко мне? Закажем что-нибудь и подумаем вместе.
— Ты где живешь, Дука? — она вытерла пот со лба и внимательно посмотрела на Томмазо.
Его прозвище давно стало псевдонимом, но по-прежнему действовало на нервы. Томмазо хотелось спрятать свой нос куда подальше.
— Внизу, тут недалеко. Пешком минут пятнадцать по улице Рафаэля. А ты? — он закинул на плечо сумку с книгами и дружелюбно улыбнулся.
— Я тоже внизу, но с другой стороны.
Томмазо прекрасно знал, где она живёт, как и многое другое: что она любит есть, пить, читать, смотреть и курить. Он знал, что она не носит лифчиков и не признает каблуков, что у неё нет парня и, вероятно, никогда не было, что в мужчинах она больше всего ценит ум и рассудительность. Томмазо недолго задабривал её подружек, чтобы выведать эту информацию. А ещё он знал о её проблеме, благодаря которой у него появился шанс вернуть себе свою жизнь.
— Я подброшу тебя домой или одолжу велосипед. Если не ехать в гору, удобная вещь.
Она пожала одним плечом, бросила бутылку в урну и закинула на плечо рюкзак.
— Ну, что думаешь? — спросил Томмазо, когда они пошли вниз по узкой извилистой улочке, вымощенной как раз во время Возрождения. — Насчет пьесы.
— Думаю, это должно быть… неовозрождение. Что-нибудь современное. Ни слова о гениях его эпохи, — она махнула рукой на табличку с названием улицы. — Почему мы должны из года в год рыться в одной и той же песочнице? Возьмем самых ярких авторов наших дней и построим всё на их работах.
Томмазо скривился.
— Но традиции…
— Идеи почти не меняются. И не так уж важно, кто высказал их раньше.
Они шли по улице, то ускоряя шаг на крутых спусках, то притормаживая на поворотах: Томмазо внимательно слушал, думая о том, что всё это уже было. Точно так же, как идеи Возрождения когда-то витали в воздухе над этим камнем и даже, возможно, над каким-то из старых платанов на площади, много слов и слёз было пролито, много жизней загублено, а люди как не научились разбираться в себе и других, так никогда и не научатся. Лючия ничего не подозревала. Она говорила, активно жестикулируя, и Томмазо её не перебивал, лишь изредка вставляя короткие фразы. У неё был странно знакомый профиль и отрывистая манера говорить, глотая окончания… Дойдя до окончания спуска, они свернули вправо и стали огибать величественную громаду замка с симметричными двойными башнями и высоким куполом собора.
Когда они дошли до старой трёхэтажки, в которой жили исключительно студенты, Томмазо вдруг почувствовал необычайную лёгкость. Прожужжал зуммер, они поднялись на верхний этаж, встретив по пути одного озабоченного очкарика, и через несколько минут уже заказывали «маргариту» в ближайшей пиццерии. Его квартирка-студио была мала даже для одного, но зато имела отдельную кухню и санузел, в который Лючия первым делом и направилась. Воспользовавшись моментом, Томмазо быстро достал из буфета два стакана и налил в них грейпфрутовый сок. Соблазн немедленно привести свой план в действие был велик, но что-то заставило его медлить. Не страх и не осторожность, а любопытство. Подозревает ли она, что находится в опасности, на пороге смерти? Неужели не чувствует, как он к ней относится и почему?
Томмазо никогда не верил, что у женщин высоко развита интуиция — это была полная чушь. Разве каждый человек не должен ощущать ненависть, исходящую от другого, особенно на таком малом расстоянии?
Они собирались найти место, чтобы обсудить сценарный план для пьесы Возрождения, которую профессор Палабрини поручил им написать вместе.
Томмазо сам намекнул на это профессору: сказал, что не справится в одиночку, что ему не помешает новый, незамыленный взгляд и задорное чувство юмора. Когда Палабрини предложил в соавторы Лючию, Томмазо сделал вид, что колеблется, но в душе испытал давно забытое чувство удовлетворения. Если долго и внимательно наблюдать за людьми, то направлять их мысли в нужное русло не так уж и сложно. Палабрини считал Лючию лучшей ученицей курса — с одной стороны, ей было рано участвовать в создании такой важной работы, как ежегодная пьеса Возрождения, с другой — стать соавтором Томмазо пошло бы ей на пользу.
— Может, в библиотеку? — предложил он.
— Там еду не раздают. А мне срочно надо заправиться, — сказала Лючия, делая последний глоток воды из бутылки.
Май стоял жаркий, городские камни раскалились ещё до обеда, мощёная мостовая вызывала только одно желание — стучать по ней подошвами, пока не уберёшься в более прохладное место.
— Может, ко мне? Закажем что-нибудь и подумаем вместе.
— Ты где живешь, Дука? — она вытерла пот со лба и внимательно посмотрела на Томмазо.
Его прозвище давно стало псевдонимом, но по-прежнему действовало на нервы. Томмазо хотелось спрятать свой нос куда подальше.
— Внизу, тут недалеко. Пешком минут пятнадцать по улице Рафаэля. А ты? — он закинул на плечо сумку с книгами и дружелюбно улыбнулся.
— Я тоже внизу, но с другой стороны.
Томмазо прекрасно знал, где она живёт, как и многое другое: что она любит есть, пить, читать, смотреть и курить. Он знал, что она не носит лифчиков и не признает каблуков, что у неё нет парня и, вероятно, никогда не было, что в мужчинах она больше всего ценит ум и рассудительность. Томмазо недолго задабривал её подружек, чтобы выведать эту информацию. А ещё он знал о её проблеме, благодаря которой у него появился шанс вернуть себе свою жизнь.
— Я подброшу тебя домой или одолжу велосипед. Если не ехать в гору, удобная вещь.
Она пожала одним плечом, бросила бутылку в урну и закинула на плечо рюкзак.
— Ну, что думаешь? — спросил Томмазо, когда они пошли вниз по узкой извилистой улочке, вымощенной как раз во время Возрождения. — Насчет пьесы.
— Думаю, это должно быть… неовозрождение. Что-нибудь современное. Ни слова о гениях его эпохи, — она махнула рукой на табличку с названием улицы. — Почему мы должны из года в год рыться в одной и той же песочнице? Возьмем самых ярких авторов наших дней и построим всё на их работах.
Томмазо скривился.
— Но традиции…
— Идеи почти не меняются. И не так уж важно, кто высказал их раньше.
Они шли по улице, то ускоряя шаг на крутых спусках, то притормаживая на поворотах: Томмазо внимательно слушал, думая о том, что всё это уже было. Точно так же, как идеи Возрождения когда-то витали в воздухе над этим камнем и даже, возможно, над каким-то из старых платанов на площади, много слов и слёз было пролито, много жизней загублено, а люди как не научились разбираться в себе и других, так никогда и не научатся. Лючия ничего не подозревала. Она говорила, активно жестикулируя, и Томмазо её не перебивал, лишь изредка вставляя короткие фразы. У неё был странно знакомый профиль и отрывистая манера говорить, глотая окончания… Дойдя до окончания спуска, они свернули вправо и стали огибать величественную громаду замка с симметричными двойными башнями и высоким куполом собора.
Когда они дошли до старой трёхэтажки, в которой жили исключительно студенты, Томмазо вдруг почувствовал необычайную лёгкость. Прожужжал зуммер, они поднялись на верхний этаж, встретив по пути одного озабоченного очкарика, и через несколько минут уже заказывали «маргариту» в ближайшей пиццерии. Его квартирка-студио была мала даже для одного, но зато имела отдельную кухню и санузел, в который Лючия первым делом и направилась. Воспользовавшись моментом, Томмазо быстро достал из буфета два стакана и налил в них грейпфрутовый сок. Соблазн немедленно привести свой план в действие был велик, но что-то заставило его медлить. Не страх и не осторожность, а любопытство. Подозревает ли она, что находится в опасности, на пороге смерти? Неужели не чувствует, как он к ней относится и почему?
Томмазо никогда не верил, что у женщин высоко развита интуиция — это была полная чушь. Разве каждый человек не должен ощущать ненависть, исходящую от другого, особенно на таком малом расстоянии?
Страница 7 из 11
