Прикосновение

Встаю и тихонько прохожу по всему ряду, внимательно вглядываясь в эти строгие лица. Гермиона очень серьёзная. Наверное, она сердится, что я так долго не могу угадать, которая из всех настоящая. Ну, не сердится, конечно. Сейчас она вообще больше похожа на статую. Почему сразу Бориса Бестолкового? Невольно вспоминаю этого недотёпу, который не может разобрать, где у него какая рука, и нервно хихикаю. Надеюсь, Гермиона не узнает.

После пятого прохождения из конца ряда в начало я немного паникую. Нужно, наверное, что-то сделать. Но что? Я трогаю всех Гермион за руку, потом, осмелев, за обе руки, но ничего нового не происходит. Тогда я сажусь возле первой кровати, если считать от входа, и снова задумываюсь. В смысле, просто снова смотрю на Гермиону. Она красивая. Веснушек у неё, конечно, гораздо меньше, чем у Джинни, но ведь Джинни сестра, что мне за дело до её веснушек? Ну, в смысле, они милые и всё такое, но у Гермионы они другие. Тьфу ты, не умею я все эти сопли расписывать. В общем, веснушки Гермионы особенные. Беззащитные что ли.

Я провожу кончиком пальца по щеке Гермионы и убираю ей за ухо прядь, упавшую на глаза. И тут приходит понимание, что эта Гермиона не настоящая. Это не моя Гермиона. Не знаю, откуда такая уверенность. Боясь спугнуть это ощущение, я побыстрее пересаживаюсь на следующую кровать и повторяю своё движение — провожу пальцем по щеке, а затем заправляю прядь непослушных волос.

И снова ничего. Я даже не пытаюсь понять, что мной движет. В конце концов, анализ и умозаключение — это тоже не мой конёк.

Я дотрагиваюсь до третьей Гермионы, а затем и до четвёртой. Осталось две кровати, но я уверен, что не ошибаюсь.

Я присаживаюсь возле пятой кровати, машинально дотрагиваюсь пальцем до щеки Гермионы и поскорее провожу по волосам, чтобы убедиться, что на этот раз что-то изменится.

До этого момента я наблюдал за собой словно со стороны. Я отдавал себе отчёт во всех своих действиях, я углядел, что на тумбочке у третьей кровати стоит ваза с засушенными гуделками, а возле второй летает большой жук, здорово похожий на Скитер, но отчего-то я точно знаю, что это именно жук, а не нелегальный анимаг-журналюга.

Сейчас я ничего не вижу вокруг. Никаких деталей. Сейчас я весь потонул в своих ощущениях. Удивительное состояние. Мне кажется, что вокруг звучит песня феникса, хотя я не вхожу в ряды любимчиков Дамблдора, и вряд ли Фоукс пришёл бы ко мне на выручку.

Эта песня в голове. Как и сияние. Оно словно разрастается, обволакивает меня медовым светом и выходит наружу. Пожалуй, не из головы. Из сердца. Я запускаю всю пятерню в волосы Гермионы и в этот момент понимаю, что меня поцеловало счастье. Я лихорадочно хочу придумать убедительную отговорку, на каком основании я сижу тут и трогаю её, потому что я вижу, что она поворачивает ко мне своё лицо. И тут же мне становится абсолютно всё равно и не стыдно. Я вдруг понимаю, что совсем и не нужно ничего придумывать. Я смотрю в её глаза, которые открылись, и вижу в них отражение медового света. И понимание. Гермиона берёт меня за руку, а я уже не уверен, кто кого спасает. То ли я её, то ли она меня. Я хочу поцеловать Гермиону, а с моих губ слетает её имя: «Гермиона…»

Мадам Помфри настояла на том, чтобы Рон остался как минимум на пару дней в палате, хотя его жизни ничего уже не угрожало. Он узнал про безоар и отравленную медовуху от Гарри. Чувствовалась лёгкая слабость, но, в целом, состояние было вполне сносным. Рон с жадностью выслушивал рассказы друга о тренировках, сожалея, что не сможет принять участия в игре. После любовного помешательства дела сердечные ещё с большей силой не давали ему покоя. Он чувствовал себя заблудившимся. Почему-то совсем не хотелось вспоминать про Лаванду (которая заскакивала в больничное крыло в любую свободную минуту) и ужасно хотелось повидать Гермиону (встречи с которой он и ждал, и боялся).

Во время визитов Лаванды Рон всегда ловко прикидывался спящим, и та, повздыхав и послушав его ровное всхрапывание, удалялась.

Он лежал и думал про Гермиону. Спохватился, что уж слишком много про неё думает, но ничего поделать с этим не мог. Они всего лишь друзья. Просто привык, что она с ним и с Гарри с самого первого курса, во всех переделках и передрягах. Дверь хлопнула. Послышались лёгкие шаги. Степенную поступь мадам Помфри он хорошо знал, Гарри топает при ходьбе, значит, опять Лаванда. Рон закрыл глаза и мерно захрапел. Ничего, сейчас пять минут повздыхает и уйдёт. Он почувствовал, как этот кто-то сел рядом на кровать, и захрапел ещё старательнее.