Призрак дома на холме

— По-моему, отличная встряска,  — заметила Теодора.

Доктор предостерегающе поднял указательный палец.

— Нельзя полностью исключить, что причина кроется в подземных водах.

— Тогда надо больше домов строить над тайными родниками.

Доктор нахмурился.

— Эта эйфория меня смущает,  — сказал он.  — Нет ли в ней опасности? Не проявление ли это атмосферы Хилл-хауса? Первый признак того, что мы поддались его чарам? — Тогда я буду заколдованная принцесса,  — объявила Теодора.

— И все же,  — начал Люк,  — если сегодня ночью Хилл-хаус проявил себя в полной мере, то бояться особенно нечего. Нам всем было страшно и неприятно, однако я не помню ощущения физической опасности. Даже когда Теодора сказала, что нечто за дверью хотело ее съесть, не было чувства…

— Я знаю, что она имела в виду,  — возразила Элинор,  — и еще тогда подумала, что это правильное слово. Ощущение было, что оно хочет нас поглотить, вобрать в себя, возможно — сделать частью дома… ой, мне казалось, я понимаю, что говорю, только у меня очень плохо получается.

— Физической опасности нет,  — уверенно сказал доктор.  — Ни одно привидение за всю историю привидений не причинило кому-либо телесного вреда. Вред причиняет себе сама жертва. Нельзя даже сказать, что призрак атакует разум. Разум — сознательный, думающий — неуязвим. Сидя здесь и разговаривая, мы разумом и на йоту не верим в привидений. Никто из нас, даже после сегодняшней ночи, не может произнести слово «привидение» и не улыбнуться. Нет, опасность сверхъестественного в том, что оно наносит удар в ту часть современного разума, где он совершенно безоружен. Мы отбросили броню суеверий и ничего не придумали взамен. Никто из нас не думает умом, что вчера по саду бегало привидение или что привидение колотило в двери. Однако, несомненно, что-то в Хилл-хаусе нынешней ночью происходило, и разум бессилен прибегнуть к своей инстинктивной защите — усомниться в себе. Мы не можем сказать:«Мне померещилось» потому что три человека наблюдали то же самое.

— Я могу,  — улыбнулась Элинор.  — Вы трое существуете только в моем воображении; на самом деле вас нет.

— Если бы вы были готовы и впрямь в это поверить,  — серьезно сказал доктор,  — я бы отослал вас отсюда сегодня же утром. Вы бы слишком близко подошли к состоянию ума, которое примет опасности Хилл-хауса как родные и желанные.

— Доктор хочет сказать, дорогая Нелл, что счел бы тебя психоненормальной.

— И наверное, был бы прав,  — ответила Элинор.  — Конечно, если я возьму сторону Хилл-хауса против вас, вы меня отошлете.

Почему я?  — подумала она. Я что, общественная совесть? Вечно должна говорить холодными словами то, что гордость не позволяет им признать? Я что, самая слабая, слабее даже Теодоры? Уж явно из нас четверых я последняя, кто противопоставит себя остальным.

— Полтергейсты — совершенно иное дело,  — продолжал доктор, косясь на Элинор.  — Они воздействуют исключительно на материальный мир: швыряют камни, двигают предметы, бьют посуду. Миссис Фойстер из Борли уж столько всего вытерпела, но даже она сорвалась, когда ее лучший чайник вылетел в окошко. Впрочем, в иерархии сверхъестественного полтергейсты занимают самое низкое положение: они разрушительны, но не обладают ни волей, ни умом — просто сила, ни на что конкретное не направленная. А помните,  — с улыбкой спросил он,  — есть такая очаровательная сказка Оскара Уайльда, «Кентервильское привидение»? — Где американские близнецы выжили из замка старого английского призрака,  — кивнула Теодора.

— Она самая. Мне всегда нравилась гипотеза, что близнецы на самом деле — полтергейст. Безусловно, полтергейст может заслонить куда более любопытные феномены. Дурные привидения вытесняют хороших.  — Он довольно потер руки.  — И все остальное тоже. В Шотландии есть усадьба, кишащая полтергейстами; как-то там за один день произошло семнадцать самовозгораний. Полтергейсты обожают переворачивать кровати, стряхивая с них спящих. Я помню историю одного пастора, который вынужден был сменить дом, потому что полтергейст каждый день швырял ему в голову гимнодий, украденный из церкви у конкурента.

Внезапно Элинор разобрал беспричинный смех; ей хотелось подбежать к доктору и обнять его или пуститься в пляс на лужайке; хотелось петь, кричать, размахивать руками, по-хозяйски демонстративно обходить кругами каждую из комнат Хилл-хауса. Я здесь, я здесь, думала Элинор. Она зажмурилась от восторга, потом спросила тоном пай-девочки:

— И что мы сегодня делаем? — Какие вы все-таки дети!  — ответил доктор, тоже улыбаясь.  — Вечно спрашиваете, что мы сегодня делаем. Что бы вам не поиграть в свои игрушки? Или между собой? Мне надо поработать.

— Чего я на самом деле хочу,  — Теодора хихикнула,  — так это скатиться по перилам.

Ее захватила та же лихорадочная веселость, что и Элинор.

— Прятки,  — предложил Люк.

— Постарайтесь не разбредаться поодиночке,  — предупредил доктор.  — Я не могу точно объяснить почему, но мне кажется, лучше не стоит.

— Потому что в лесах медведи,  — ответила Теодора.