Шелуха высохших листьев обречённо захрустела под ногами. Ветер, ледяным пером щекотал кисти рук. Оголённые ветви деревьев устремились ввысь, остриями разрывая вздувшееся пузырями небо, готовое вот-вот лопнуть от нахлынувшей тоски, готовое затопить внутренностями неприветливое место на краю города…
15 мин, 59 сек 1320
Хлюпающая жижа обволакивала берцы, ноги увязали по щиколотку в кишках источавших смрад и вонь. Согнувшись пополам она вывернула наружу свой без того пустой желудок. Задрожавшими пальцами она тёрла виски по очереди, чтобы хоть как-то не потерять сознание от царившего кругом пиршества разложения и смерти. Поскользнувшись на очередных слизких кишках она растянулась на полу. Свечка откатилась в сторону и потухла.
— Это конец — пронеслось у неё в голове.
Тысячи жадных зубок впивались в нежную кожу, разрывая её стонущую отчаяньем плоть. Кусочки, растащенные по норам и переваренные жадными желудками, насытившимися желудками, лениво отгрызающими кусочки от ещё живой, ещё дышащей горьким запахом поражения, ещё мечтающей встать на ноги и стряхнуть с себя копошащуюся массу.
Осознание не тронутой целостности пришло само собой. Девушка, перемазанная кровью и внутренностями поднялась на колени и дрожащими руками пошарила в липких кишках в поисках свечи. Но то ли свечка слишком глубоко зарылась в них, то ли отлетела далеко, то ли холодная на ощупь ничем не отличалась, Алиса бросила безуспешные попытки.
Опасаясь удариться головой о низкий с выступами потолок, она медленно поползла вперёд по узкому коридору, сгибаясь пополам чтобы… нет, уже было нечем. Просто спазмы недовольного желудка. Уткнувшись лбом в стену поняла — здесь поворот. Ход спускался вниз.
За очередным поворотом перед ней открылся просторный зал, уходящий белыми стенами в глубь, позволяющий выпрямиться в полный рост, засиял чистый мраморный пол без кишок и крыс. Полумрак окутывал пульсирующее пространство, сжимающееся и расширяющееся в такт биению её сердца, прозрачное сияние обильно заливало центр зала. Пустота завораживала и притягивала к себе, многообещающая прохладная, вечная пустота забвения. Вот он тот змей, тот червь, набравшись смелости откусивший собственный хвост. Пожирающий его, давясь и глотая собственную кровь, жующий свои кишки, перемалывающий кости стальными челюстями, добирающийся до сердца. И осталась одна голова. Голова не способная пожрать себя.
И был трон, растущий из под земли, и возвышалось на нём порождение сумрака, и сплелись пальцы куполом над его головой. И вместо лица его была маска, и дымка вместо рук его и вместо ног. Пожравший сам себя и воссоздавший новое бесплотное тело. То ли не знающий как, то ли не желающий пожрать свою голову, оттягивающий момент познания каждой грани пустоты. И принял позу он безграничной тоски, отрешения от мира всего, от всех проблем смертных, крыс, людей, червей, войн, да всего космоса и всей вселенной. С потолка полились нити света, заиграли бликами на бледном челе маски. Привычный горьковатый привкус полыни, сменившись чистейшим запахом озона, щекоча сознание кончиком пера настороженности. Запах требующий собранности, требующий вопросов и ответов.
Тишина вертикальным мечем маятника нависла над головой. Вбирала в себя мысли, растворяла шаги, приглушала дыхание, сочилась плотными струйками между пальцев безумия. Биение сердца балансировало на хрустальном острие разума, грозясь с грохотом разбиться в дребезги, грозясь застыть, густой дымкой зависнуть над троном, над маской, над безжизненными глазами полными одиночества, отрешенности, отчужденности от мира скребущего когтями, царапающего, рвущего его изнутри. Мира разрывающего на куски душу увидевшую свой путь, душу скованную оболочкой, пойманную в клетку, знающую как, но не ведающую когда, когда пойдет путём нового воплощения. Тесен стал этот мир для познавших. Тяжелы же оковы его, цепями бьющие исковерканное, бритвами полосующие израненное, острием пронзающие исколотое. Пируют, песни поют не ведающие, блаженны же вы не знающие, счастливы вы, не понимающие, что нет ничего в этом мире ценного, ничего вечного, ничего стоящего того чтобы держаться за него. Чтобы воздух вдыхать горький, чтобы в ясные глаза смотреть неба, чтобы чайкой кричать пронзительно, чтобы быть… Верить, ждать, надеяться на …, на ласки нежные, на постель теплую, на мысли ровные, на пламя горячее огнём выжигающее частицы разума из хрупкой оболочки сознания. Оболочкой обречённой бродить по перекресткам вечности, не имеющей компаса памяти, направляющего, наставляющего, открывающего глаза прозрением. Глаза, которые не видят.
Неожиданно голова в маске с хрустом повернулась, словно очнувшись от вечного сна, и впилась немигающим взглядом в Алису.
Не было слов, лишь невесомые длинные пальцы потянулись к ней из глубины зала и вибрацией хаотично били по вискам. Ощупывая её лицо, тело, он, забираясь под кожу и прикасаясь к мозгу, впитывая в себя её мысли, эмоции, желания, проникая в самые глубины сознания, выпытывал и вымучивал абсолютно всё. Всё самое сокровенное, что хранилось в них, что не рассказывала она никому, никогда, даже своему погибшему другу.
— Это конец — пронеслось у неё в голове.
Тысячи жадных зубок впивались в нежную кожу, разрывая её стонущую отчаяньем плоть. Кусочки, растащенные по норам и переваренные жадными желудками, насытившимися желудками, лениво отгрызающими кусочки от ещё живой, ещё дышащей горьким запахом поражения, ещё мечтающей встать на ноги и стряхнуть с себя копошащуюся массу.
Осознание не тронутой целостности пришло само собой. Девушка, перемазанная кровью и внутренностями поднялась на колени и дрожащими руками пошарила в липких кишках в поисках свечи. Но то ли свечка слишком глубоко зарылась в них, то ли отлетела далеко, то ли холодная на ощупь ничем не отличалась, Алиса бросила безуспешные попытки.
Опасаясь удариться головой о низкий с выступами потолок, она медленно поползла вперёд по узкому коридору, сгибаясь пополам чтобы… нет, уже было нечем. Просто спазмы недовольного желудка. Уткнувшись лбом в стену поняла — здесь поворот. Ход спускался вниз.
За очередным поворотом перед ней открылся просторный зал, уходящий белыми стенами в глубь, позволяющий выпрямиться в полный рост, засиял чистый мраморный пол без кишок и крыс. Полумрак окутывал пульсирующее пространство, сжимающееся и расширяющееся в такт биению её сердца, прозрачное сияние обильно заливало центр зала. Пустота завораживала и притягивала к себе, многообещающая прохладная, вечная пустота забвения. Вот он тот змей, тот червь, набравшись смелости откусивший собственный хвост. Пожирающий его, давясь и глотая собственную кровь, жующий свои кишки, перемалывающий кости стальными челюстями, добирающийся до сердца. И осталась одна голова. Голова не способная пожрать себя.
И был трон, растущий из под земли, и возвышалось на нём порождение сумрака, и сплелись пальцы куполом над его головой. И вместо лица его была маска, и дымка вместо рук его и вместо ног. Пожравший сам себя и воссоздавший новое бесплотное тело. То ли не знающий как, то ли не желающий пожрать свою голову, оттягивающий момент познания каждой грани пустоты. И принял позу он безграничной тоски, отрешения от мира всего, от всех проблем смертных, крыс, людей, червей, войн, да всего космоса и всей вселенной. С потолка полились нити света, заиграли бликами на бледном челе маски. Привычный горьковатый привкус полыни, сменившись чистейшим запахом озона, щекоча сознание кончиком пера настороженности. Запах требующий собранности, требующий вопросов и ответов.
Тишина вертикальным мечем маятника нависла над головой. Вбирала в себя мысли, растворяла шаги, приглушала дыхание, сочилась плотными струйками между пальцев безумия. Биение сердца балансировало на хрустальном острие разума, грозясь с грохотом разбиться в дребезги, грозясь застыть, густой дымкой зависнуть над троном, над маской, над безжизненными глазами полными одиночества, отрешенности, отчужденности от мира скребущего когтями, царапающего, рвущего его изнутри. Мира разрывающего на куски душу увидевшую свой путь, душу скованную оболочкой, пойманную в клетку, знающую как, но не ведающую когда, когда пойдет путём нового воплощения. Тесен стал этот мир для познавших. Тяжелы же оковы его, цепями бьющие исковерканное, бритвами полосующие израненное, острием пронзающие исколотое. Пируют, песни поют не ведающие, блаженны же вы не знающие, счастливы вы, не понимающие, что нет ничего в этом мире ценного, ничего вечного, ничего стоящего того чтобы держаться за него. Чтобы воздух вдыхать горький, чтобы в ясные глаза смотреть неба, чтобы чайкой кричать пронзительно, чтобы быть… Верить, ждать, надеяться на …, на ласки нежные, на постель теплую, на мысли ровные, на пламя горячее огнём выжигающее частицы разума из хрупкой оболочки сознания. Оболочкой обречённой бродить по перекресткам вечности, не имеющей компаса памяти, направляющего, наставляющего, открывающего глаза прозрением. Глаза, которые не видят.
Неожиданно голова в маске с хрустом повернулась, словно очнувшись от вечного сна, и впилась немигающим взглядом в Алису.
Не было слов, лишь невесомые длинные пальцы потянулись к ней из глубины зала и вибрацией хаотично били по вискам. Ощупывая её лицо, тело, он, забираясь под кожу и прикасаясь к мозгу, впитывая в себя её мысли, эмоции, желания, проникая в самые глубины сознания, выпытывал и вымучивал абсолютно всё. Всё самое сокровенное, что хранилось в них, что не рассказывала она никому, никогда, даже своему погибшему другу.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 4 из 5
