Простынка

— А то нет. Я давала концерты. Ездила с турами по городам. В 92-м я жила в Перми под псевдонимом Агриппина. У меня был свой салон. Я гадала по чешуе рыб и по отражению человека в кошачьем глазе. Потом, когда я вновь возвращалась к народному творчеству, я уже делала все гораздо проще. В 1996-м году я была Анастасией. Я рассказывала людям о том, как Иисус Христос учил людей лечиться мочой. Потом я обнаглела и добавила в этот репертуар лечение калом. Ты думаешь, это смешно? Я почти не видела людей, кто бы мне не поверил. Да, не все отваживались мазать тело эскриментами, однако встречались и настоящие фанаты говна. Потом я приступила к лекциям на тему «Русский язык древнее древнеегипетского». Мне помогал в этом один профессор, у которого шарики так сильно не совпадали с роликами, что из головы постоянно доносился какой-то скрип. Мы ездили по городам, и нам никто не мешал, потому что это дело не криминальное. Каждый волен верить в то, во что ему хочется верить. Билеты мы печатали на принтере. Собиралось очень много разных придурков. Я одевала очки и строгий костюм и представлялась профессором Русской Химии Людмилой Ищенко-Рерих. Я читала текст с брошюры, которую мы сочинили вместе с дядечкой филологом. Доказывалось, что древнеегипетский язык младше русского, и что многие слова взяты едва ли не из современного русского языка.

— Это слишком нагло, — заметила Простынка.

— Запомни — чем тупее, тем правдивее. Если ты расскажешь правду, тебе никто не поверит, потому что в правде нет ничего особенного. Жизнь людей — это так. Чудес не бывает вообще, и взять их негде, если только самой их не придумать. И то — это ведь выдумка будет, да? Умных людей, поверь мне, почти нет. Большая часть ума — это случайность. Быть в нужное время в нужном месте — это не талант, а обстоятельства. Поэтому, меньше смотри телевизор и всегда будь готова к тому, что ты когда-нибудь умрешь. Давай. Допивай, я тебе еще налью. Чо рыбу не ешь?

— Ем.

— Да ладно, я же вижу. Ты рыбу совсем не любишь.

— А что ты еще делала?

— Заряжала крэмы. Снимала порчу и сглаз. Ну, много еще чего. Когда мне все это осточертело, я подалась в ментовку. У меня звание старлея, между прочим. В свободное от дежурства время я штамповала лоторейки, а мои пацаны продавали их на Арбате. И всем хватало, и никто никого не убил, потому что я и делилась, и не давала, чтобы мне на голову садились. Если ты на своем месте, нужно сидеть спокойно и не ерзать. Сидеть на двух местах сразу можно лишь в том случае, если у тебя жопа большая.

— А ты не состояла в секте?

— О. Я и сейчас состою. Но в нашей секте нет бога. Мы в него не верим. У нас — секта обмана.

— Ничего себе.

— Поверь. Обман — это наслаждение.

— Особенно самообман.

— Ну, это дешевый кайф. Такой же, как просмотр вот этой дуры. Нет, настоящий обман — это прорыв. Это революция.

— Вы стремитесь к революции?

— Нахрена? Нет. Революция должна жить в сердце, словно самый главный человек. Нужно просто понимать, что в мире слишком много придурков. Если ты не хочешь стоять на их уровне, то зачем тебе их всех слушать? Они ведь все чего-то жаждут. А будет беда — ведь жопой-то повернутся. Зачем ждать, когда ты увидишь ее.

— Кого?

— Жопу.

— А.

— Я бы могла тебя чему-нибудь научить. Но. Пойми, что помимо того, что истина — в вине, нужно еще верить в себя и постоянно куда-то двигаться. Ты думаешь, это плохо, что ты была проституткой?

— Ты действительно так думаешь?

— Я сама была проституткой.

— Ты?

— А. Не смотри, что я — крокодил. Раньше я была лучше. Все нормальные личности были когда-то проститутками.

— А Бегина?

— Нет. Она другая.

— Я это замечала.

— Бегина — это самый серый человек на земле. Таких больше нет. Она прекрасно отдает себе в этом отчет, и в этом ее величие. А насчет других сект? Да, я состояла в одном из отделений иеговистов и там учила людей пить вино и курить траву. Я развалила одно региональное представительство церкви сайентологии. Слушай, пойдем в бар. Допивай пиво.

— Пошли.

Выходя из зала, Ищенко прокричала:

— Долой бога!

Когда деньги, нажитые проституцией, у Простынки закончились, она ясно осознала, что нужно что-то делать. Так она оказалась на собрании той самой секты, о которой рассказывала ей Ищенко.

Бегина преобразилась. Не переставая оставаться серым нечто, Бегина изменила цвет глаз, и теперь в их непроглядном болоте что-то горело. Бегина продолжала быть гундосой и угрюмой. Она продолжала быть толстой. Ее жир тек между дыханьем, вливался в слова, однако теперь этот жир говорил не только короткими фразами и междометиями. Бегина выступала, и злодеи слушали ее с благоговением.