— Серёга, ну сколько можно? Такое ощущение, что ты просто заводишься от дурацких идей. С Америкой этой тогда всем нервы попортил, теперь вот в лес собрался идти жить…
74 мин, 45 сек 18523
В бешеных содроганиях я пытался выбраться, глаза были готовы просто выпасть из орбит, а зрачки метались от одного образа к другому, безмолвно и в безумстве взывая к святости, о спасении. Мрак накатил новой волной, а за спиной послышались удары колокола, мерные и тягучие, не пускающие к свету и затягивающие в неописуемую тьму.
Ползти больше не получалось, сил уже не было, просто упав на пол и закрыв голову руками, захлёбываясь кровавой жижей, я нашёптывал молитву против нечистой силы. Глаза снова заволокло, теперь уже серой дымкой, и когда они должны были вновь открыться, думаю, предугадать было невозможно.
Время, проведённое в этом вот «безсознании», обладало своей магией, оно не было тягостным, но и лёгким, скоротечным, тоже не было. Оно играло с воображением, выстраивая из клубов серого дыма, нечто необычное, порой страшное, но по сути своей являлось ничем кроме серости. Серости, которой на самом деле, я подозреваю, и не было, и все эти видения, скорее всего, были лишь галлюцинацией. Но это было тогда и теперь мои воспоминания иногда жаждут повторения некоторых моментов, но не более того, ибо и сегодня страх переполняет меня, а мысли не пускают дальше, чем мне бы хотелось.
Глаза потихоньку открывались, и в маленькие щёлки меж век, начинала просачиваться картинка. Снизу вверх я смотрел на сосны, огромные, тянущиеся высоко к небу, раскидывающиеся своей зеленью и источающие приятный, смолистый запах. Сердце билось от радости и, понимания того, что я жив, но картинка ещё не была чёткой, и радоваться было рано.
На ветках сосен, что-то висело и этого что-то, было необычайно много, на каждой ветке по два, а то и по три каких-то предмета, как будто мешки, подвешенные на верёвках. Я пытался проморгаться и медленно, но неумолимо всё обозримое становилось чётче. На ветках висели люди, искалеченные и измученные. У кого-то были переломаны руки, у кого-то ноги, так что было видно белёсые кости, выбиты зубы и у всех имелись кровоподтёки, а там подальше были даже обугленные, обгорелые тела.
Тут меня охватил не просто ужас, настоящая паника вдруг просто разорвала все, что было раньше, и лес просто пронзила доза дичайшего крика, крика безумия. Я закрыл глаза, паника накрывала с головы до ног, а когда открыл их вновь, никаких трупов на деревьях уже не было, и тут:
— Не бойся — послышался голос с лева, голос девушки видимо той самой, что читала молитву в церкви.
Я повернул голову и увидел её, ту самую «защитниц самоубийц», всё также посмертная рубаха, потерявшая свой первоначальный, белый цвет, ставшая серым куском мешковины, всё те же глаза. Я начал отползать назад и упёрся спиной в дерево. Она сидела рядом, и её русые волосы ниспадали к земле, а глаза ласково и заботливо окидывали мой безумный облик. Сейчас казалось, что она ни за что не могла причинить мне ту боль, которой я был подвержен этой ночью.
— Не бойся, я тебя не трону — снова ласково прошептала она.
— Не надо — ответил я, вжимаясь в стол сосны и, наконец, осознавая, что я сижу не земле.
— Нет, я, правда, ничего плохого не сделаю… — и она протянула ко мне свою руку. Красивую, с длинными, чистыми ногтями, бледной кожей и такой искренность, что нельзя было не довериться, но…
— Не трогай — прошипел я и увидел что мои руки, все в засохшей крови, футболка и самодельные бриджы были в таком же состоянии. — Ты сказала, не тронешь.
— Конечно, нет! — Улыбнулась она и медленно убрала руку.
— Т-ты кто? — недоверчиво обратился я к ней, всё сильнее вжимаясь в дерево и гребя руками землю.
— Я Белослава. — Снова улыбнулась она. — Зовут меня так. — Совсем уж смутившись, произнесла она. — А ты кто?
— Как ты тут… Откуда ты? — не ответив на её вопрос, прошептал я.
— Из Лесовки я, село что под горой, там дальше — и она указала куда-то рукой.
— Какой горой? Тут гор отродясь не было, на равнине лес стоит.
— Гора эта среди леса стоит — залившись смехом, проговорила она, — холм древний, у него и деревню нашу основали лет сто назад. Его горой и зовём.
Я только промычал в ответ, не был в курсе я ни о каком холме, ни о горе, ни о селе Лесовке, хотя карту региона я знал на зубок и хоть ночью меня разбуди, да спроси, что где находится, сказал бы без запинки, но Лесовка…
— Да не бойся ты! Что, я, девка, могу тебе сделать такого? Дрожишь как лист осиновый.
— Не бояться просишь? А ночью, что творила?
— Как что? — Удивлённо спросила она. — Конечно, спала — и снова улыбнулась.
— А церковь? А молитвы за самоубийц? А головой меня об землю кто?
— Ну, этого я тебе не скажу — тут она уж совсем сделала удивлённое лицо и, выпучив на меня глаза, продолжила, — я утром как проснулась, пошла по лесу гулять, а тут ты… Вот и решила помочь, только вон сидишь и боишься чего-то…
Ответом на её слова было только моё молчание, а я просто недоумевал от услышанного и, судя по выражению лица моей собеседницы, да и по интонации голоса, она и правда не понимала, о чём я говорю.
— Пошли к ручью? Тебе бы умыться, а то кровь запеклась…
Ползти больше не получалось, сил уже не было, просто упав на пол и закрыв голову руками, захлёбываясь кровавой жижей, я нашёптывал молитву против нечистой силы. Глаза снова заволокло, теперь уже серой дымкой, и когда они должны были вновь открыться, думаю, предугадать было невозможно.
Время, проведённое в этом вот «безсознании», обладало своей магией, оно не было тягостным, но и лёгким, скоротечным, тоже не было. Оно играло с воображением, выстраивая из клубов серого дыма, нечто необычное, порой страшное, но по сути своей являлось ничем кроме серости. Серости, которой на самом деле, я подозреваю, и не было, и все эти видения, скорее всего, были лишь галлюцинацией. Но это было тогда и теперь мои воспоминания иногда жаждут повторения некоторых моментов, но не более того, ибо и сегодня страх переполняет меня, а мысли не пускают дальше, чем мне бы хотелось.
Глаза потихоньку открывались, и в маленькие щёлки меж век, начинала просачиваться картинка. Снизу вверх я смотрел на сосны, огромные, тянущиеся высоко к небу, раскидывающиеся своей зеленью и источающие приятный, смолистый запах. Сердце билось от радости и, понимания того, что я жив, но картинка ещё не была чёткой, и радоваться было рано.
На ветках сосен, что-то висело и этого что-то, было необычайно много, на каждой ветке по два, а то и по три каких-то предмета, как будто мешки, подвешенные на верёвках. Я пытался проморгаться и медленно, но неумолимо всё обозримое становилось чётче. На ветках висели люди, искалеченные и измученные. У кого-то были переломаны руки, у кого-то ноги, так что было видно белёсые кости, выбиты зубы и у всех имелись кровоподтёки, а там подальше были даже обугленные, обгорелые тела.
Тут меня охватил не просто ужас, настоящая паника вдруг просто разорвала все, что было раньше, и лес просто пронзила доза дичайшего крика, крика безумия. Я закрыл глаза, паника накрывала с головы до ног, а когда открыл их вновь, никаких трупов на деревьях уже не было, и тут:
— Не бойся — послышался голос с лева, голос девушки видимо той самой, что читала молитву в церкви.
Я повернул голову и увидел её, ту самую «защитниц самоубийц», всё также посмертная рубаха, потерявшая свой первоначальный, белый цвет, ставшая серым куском мешковины, всё те же глаза. Я начал отползать назад и упёрся спиной в дерево. Она сидела рядом, и её русые волосы ниспадали к земле, а глаза ласково и заботливо окидывали мой безумный облик. Сейчас казалось, что она ни за что не могла причинить мне ту боль, которой я был подвержен этой ночью.
— Не бойся, я тебя не трону — снова ласково прошептала она.
— Не надо — ответил я, вжимаясь в стол сосны и, наконец, осознавая, что я сижу не земле.
— Нет, я, правда, ничего плохого не сделаю… — и она протянула ко мне свою руку. Красивую, с длинными, чистыми ногтями, бледной кожей и такой искренность, что нельзя было не довериться, но…
— Не трогай — прошипел я и увидел что мои руки, все в засохшей крови, футболка и самодельные бриджы были в таком же состоянии. — Ты сказала, не тронешь.
— Конечно, нет! — Улыбнулась она и медленно убрала руку.
— Т-ты кто? — недоверчиво обратился я к ней, всё сильнее вжимаясь в дерево и гребя руками землю.
— Я Белослава. — Снова улыбнулась она. — Зовут меня так. — Совсем уж смутившись, произнесла она. — А ты кто?
— Как ты тут… Откуда ты? — не ответив на её вопрос, прошептал я.
— Из Лесовки я, село что под горой, там дальше — и она указала куда-то рукой.
— Какой горой? Тут гор отродясь не было, на равнине лес стоит.
— Гора эта среди леса стоит — залившись смехом, проговорила она, — холм древний, у него и деревню нашу основали лет сто назад. Его горой и зовём.
Я только промычал в ответ, не был в курсе я ни о каком холме, ни о горе, ни о селе Лесовке, хотя карту региона я знал на зубок и хоть ночью меня разбуди, да спроси, что где находится, сказал бы без запинки, но Лесовка…
— Да не бойся ты! Что, я, девка, могу тебе сделать такого? Дрожишь как лист осиновый.
— Не бояться просишь? А ночью, что творила?
— Как что? — Удивлённо спросила она. — Конечно, спала — и снова улыбнулась.
— А церковь? А молитвы за самоубийц? А головой меня об землю кто?
— Ну, этого я тебе не скажу — тут она уж совсем сделала удивлённое лицо и, выпучив на меня глаза, продолжила, — я утром как проснулась, пошла по лесу гулять, а тут ты… Вот и решила помочь, только вон сидишь и боишься чего-то…
Ответом на её слова было только моё молчание, а я просто недоумевал от услышанного и, судя по выражению лица моей собеседницы, да и по интонации голоса, она и правда не понимала, о чём я говорю.
— Пошли к ручью? Тебе бы умыться, а то кровь запеклась…
Страница 7 из 20
