Рай

С точки зрения строгой теологии и мистики о Рае известно только одно — что там человек всегда с богом (раскаявшемуся разбойнику Христос обещает не просто Рай, но говорит*: «ныне же будешь со мною в Р.», Лук. 23, 43), он соединяется с богом, созерцает его лицом к лицу (то, чуб на латыни схоластов-называется visio beatifica, «видение, дарующее блаженство»). Возможности человеческой фантазии блаженство Рая заведомо превышает, «не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило на сердце человеку, что приготовил бог любящим его»(1 Кор. 2, 9, переосмысленная цитата Ис. 64, 4). Новый завет (в отличие от Корана) не дает чувственных и наглядных образов Рая (ср. Джанна), но или чисто метафорическую образность притч о браке, о, брачном пире и т. п. (Матф. 25, 1—12, Лук. 14, 16—24 и др.), или формулы без всякой образности вообще (например,«войти в радость господина своего», Матф. 25, 21), дающие понять, что самая природа человека и «его бытие» в воскресении«радикально переменятся (» в воскресений ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как ангелы бо-жий на небесах«, Матф. 22, 30,» мы теперь дети бога, но еще не открылось, что будем, знаем только что, когда откроется, будем подобны ему, потому что увидим его, как он есть«, I Ио. 3, 2). Еще путь Данте по Раю в конечном счете ведет к узрению троицы (» Рай«, XXXIII).»

Что касается мифологизирующей, наглядно опредмечивающей разработки образов Р. в христианской литературной, иконографической и фольклорной традиции, то она идет по трем линиям: Рай как сад, Рай как город, Рай как небеса. Для каждой линии исходной точкой служат библейские или околобиблейские тексты: для первой — ветхозаветное описание Эдема (Быт. 2, 8—3,24), для второй — новозаветное описание Небесного Иерусалима (Апок. 21,2—22,5), для третьей — апокрифические описания надстроенных один над другим и населённых ангелами небесных ярусов (начиная с «Книг Еноха Праведного»). Каждая линия имеет своё отношение к человеческой истории: Эдем — невинное начало пути человечества, Небесный Иерусалим — эсхатологический конец этого пути, напротив, небеса противостоят пути человечества, как неизменное — переменчивому, истинное — превратному, ясное знание — заблуждению, а потому правдивое свидетельство — беспорядочному и беззаконному деянию (тот же Енох ведёт на небесах летопись всем делам людей от начальных до конечных времён).

Эквивалентность образов «сада» и«города» для архаического мышления выражена уже в языке (слав. град означало и«город» и«сад, огород», ср. градарь, «садовник», вертоград, нем. Garden, «сад»). Они эквивалентны как образы пространства «отовсюду ограждённого»(ср. выше этимологию слова«парадиз»)-и постольку умиротворённого, укрытого, упорядоченного и украшенного, обжитого и дружественного человеку — в противоположность «тьме внешней» (Матф. 22, 13), лежащему за стена-ми хаосу (ср. в скандинавской мифологии оппозицию миров Мидгард-Утгард). Ограждённость и замкнутость Эдема, у врат которого после грехопадения Адама и Евы поставлен на страже херувим с огненным мечом (Быт. 3, 24), ощутима тем сильнее, что для ближневосточных климатических условий сад — всегда более или менее оазис, орошаемый проточной водой (Быт. 2, 10, ср. проточную воду как символ благодати, Пс. 1, 3) и резко отличный от бесплодных земель вокруг, как бы миниатюрный мир со своим особым воздухом (в поэзии сирийского автора 4 в. Ефрема Сирина подчёркивается качество ветров Рая, сравнительно с которыми дуновения обычного воздуха — зачумлённые и тлетворные). Поскольку Эдем — «земной Рай» имеющий географическую локализацию«на востоке»(Быт. 2, 9), в ареале северной Месопотамии (хотя локализация эта через понятие«востока» связана с солнцем и постольку с не-бом, поскольку восток — эквивалент верха), заведомо материальный, дающий представление о том, какой должна была быть земля, не постигнутая проклятием за грех Адама и Евы, мысль о нем связана для христианства (особенно сирийского, византийского и русского) с идеей освящения вещественного, телесного начала.

Тот же Ефрем, опираясь на ветхозаветное упоминание четырёх рек, вытекающих из Эдема (Быт. 2, 11), говорит о водах Рая, таинственно подмешивающихся к водам земли и подслащивающих их горечь. В легендах о деве Марии и о святых (от повара Евфросина, ранняя Византия — до Серафима Саровского, Россия, 18—19 вв.) возникает мотив занесённых из Рая целящих или утешающих плодов, иногда хлебов (эти яства, как и воды у Ефрема, символически соотнесены с евхаристией, «хлебом ангелов» — недаром в житии Евфросина плоды кладут на дискос — и стоят в одном ряду с Граалем). В качестве места, произращающего чудесные плоды, Рай можно сопоставить с садом Гесперид в греческой мифологии и с Аваллоном в кельтской мифологии.