Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
270 мин, 22 сек 15479
Он же не нежная омежка, в конце концов. Он знает, что Джек жив и что Джеку более или менее окей, — так с чего, ну?
Таким, растрепанным, зареванным и мокрым, он выползает из душа прямо в руки доброго доктора и не менее доброго полковника.
Получает порцию соболезнований, бумаги в папке, которые надо подписать, не нужные никому слова и предписание до утра покинуть базу.
Как-то все слишком быстро.
Гейб пытается ухватиться за эту мысль, но она ускользает, ее не получается додумать до конца, хотя в ней есть что-то важное. Ватные, вялые мозги на это неспособны.
К бумагам прилагается шесть разновидностей таблеток, расписание, как их пить, на ближайший год, список общежитий для одиноких омег и мест, куда можно обратиться за помощью.
Вот так вот.
Гейб кивает, расписывается везде, где ему указывают, в том числе в извещении о смерти капитана Моррисона, Джека, альфы двадцати шести лет.
Джек спит.
В кипе бумаг обнаруживается еще и папка с чем-то явно не официальным, и полковник нормальным голосом — наконец-то без мерзкого сюсюканья — объясняет, что Джек просил передать это Гейбу, если погибнет.
Вот спасибо-то. Всем сразу. Особенно Джеку.
Ублюдок.
Он готовился умереть, значит, скотина, козлина и…
Гейб опять плачет, истерически всхлипывая, а полковник и доктор носятся вокруг него, пытаясь успокоить и поддержать.
Самое забавное, что Гейб четко понимает: это не его эмоции.
Никакая омежистость не заставит его вот так рыдать, он в детстве-то не плакал, и сейчас, несмотря на то, что повод есть, тоже не должен.
Злиться, доказывать всем, что он не рехнулся и Джек в самом деле жив, орать, драться, но никак не рыдать.
Это странно. Но остановиться все равно не получается.
Может, это и к лучшему?
Может, и не стоит останавливаться? Время не ждет, то, что Джек жив сейчас, не значит, что он будет жив завтра, и Гейбу нужно действовать, а на базе действовать нет шансов. Ему не поверили в самом начале, когда отряд еще имел возможность вернуться, тем более не поверят теперь. А вот к койке привяжут запросто. И потом отправят лечиться куда-нибудь, откуда не сбежишь.
Гейб сам с таким не сталкивался, но слышал, что омег, у которых погибали истинные альфы, частенько лечили принудительно, потому что многие из них твердили то же самое, что и Гейб. Альфа жив, жив, как вы не понимаете?
Но…
Есть куча инстанций, куда он может обратиться.
Что за херня, а?
Джек спит.
Интересно, а Джек его чувствует? Слышит? И если да, то легче ли ему от того, что он чувствует? И что лучше — быть для него нормальным или перестать держать себя в руках?
Неизвестно.
Впрочем, ни о каком контроле сейчас речь все равно не идет. Гейб с трудом одевается — с помощью врача, — с трудом выбирается из медблока в коридор, оттуда — на улицу, прижимая к груди бумаги, а потом вокруг него оказывается как-то слишком много народу.
Ему что-то говорят, но он не понимает, что именно. Его куда-то ведут, и он идет и словно наблюдает за собой со стороны. В это состояние — я не здесь, точнее, не совсем здесь, — его затягивает постепенно и все равно как-то резко, и выбраться из него не выходит, как Гейб ни пытается.
Он ест то, что ему приносят, медленно поднося ко рту вилку, с которой падает рис, что ли.
Пьет, с трудом глотая.
Бьет Солеи по роже, когда тот пристраивается сбоку и лапает Гейба за задницу. Это единственное, что у него получается нормально.
Кивает в ответ на вопросы, не осознавая их смысла.
Плачет, вспомнив о каких-нибудь мелочах, вроде того, как Джек хватал его руку и целовал пальцы, пока они ехали от того обрыва до отеля.
Это не его слезы. Они ненастоящие, но окружающие об этом не знают.
А потом его отпускает.
Наверное, со стороны это выглядит странно, но Гейб в одно мгновение начинает нормально соображать и давится собственной истерикой, как слишком большим куском бургера. Захлебывается ею, закашливается и с некоторым изумлением дослушивает проникновенную речь Лены и Колина о том, что гибель Джека — это счастье. Что теперь-то Гейба оставят в покое гормоны, и через полгодика он сможет вернуться в армию, сведя позорную метку и забыв о «своем сраном альфе» как о страшном сне.
Если бы Джек в самом деле был мертв, то Гейб просто поубивал бы их всех.
Но Джек жив.
И просыпается.
Гейба даже хватает на то, чтобы выставить из комнаты команду, и лишь потом он сосредоточивается на том, что доносится откуда-то из дикого далека.
Боль. Нереальная, выламывающая кости боль по всему телу, свинцовая, тяжелая, жуткая.
Она растекается от метки, и то, что Гейб понимает, что это не ему больно, не делает ее меньше.
Джеку плохо — так плохо, что он мечтает умереть.
Нет. Нет, нельзя, нельзя, слышишь?
Держись, пожалуйста, держись.
Я тебя найду, ты только доживи до этого момента.
Больно-больно-больно…
Это пройдет.
О господи.
Отпускает его, когда приходит холод.
Он лучше, чем боль, ненамного, но лучше.
Гейб выпускает из зубов до крови прокушенную губу и снова тащится под душ, смывать ледяной пот.
Таким, растрепанным, зареванным и мокрым, он выползает из душа прямо в руки доброго доктора и не менее доброго полковника.
Получает порцию соболезнований, бумаги в папке, которые надо подписать, не нужные никому слова и предписание до утра покинуть базу.
Как-то все слишком быстро.
Гейб пытается ухватиться за эту мысль, но она ускользает, ее не получается додумать до конца, хотя в ней есть что-то важное. Ватные, вялые мозги на это неспособны.
К бумагам прилагается шесть разновидностей таблеток, расписание, как их пить, на ближайший год, список общежитий для одиноких омег и мест, куда можно обратиться за помощью.
Вот так вот.
Гейб кивает, расписывается везде, где ему указывают, в том числе в извещении о смерти капитана Моррисона, Джека, альфы двадцати шести лет.
Джек спит.
В кипе бумаг обнаруживается еще и папка с чем-то явно не официальным, и полковник нормальным голосом — наконец-то без мерзкого сюсюканья — объясняет, что Джек просил передать это Гейбу, если погибнет.
Вот спасибо-то. Всем сразу. Особенно Джеку.
Ублюдок.
Он готовился умереть, значит, скотина, козлина и…
Гейб опять плачет, истерически всхлипывая, а полковник и доктор носятся вокруг него, пытаясь успокоить и поддержать.
Самое забавное, что Гейб четко понимает: это не его эмоции.
Никакая омежистость не заставит его вот так рыдать, он в детстве-то не плакал, и сейчас, несмотря на то, что повод есть, тоже не должен.
Злиться, доказывать всем, что он не рехнулся и Джек в самом деле жив, орать, драться, но никак не рыдать.
Это странно. Но остановиться все равно не получается.
Может, это и к лучшему?
Может, и не стоит останавливаться? Время не ждет, то, что Джек жив сейчас, не значит, что он будет жив завтра, и Гейбу нужно действовать, а на базе действовать нет шансов. Ему не поверили в самом начале, когда отряд еще имел возможность вернуться, тем более не поверят теперь. А вот к койке привяжут запросто. И потом отправят лечиться куда-нибудь, откуда не сбежишь.
Гейб сам с таким не сталкивался, но слышал, что омег, у которых погибали истинные альфы, частенько лечили принудительно, потому что многие из них твердили то же самое, что и Гейб. Альфа жив, жив, как вы не понимаете?
Но…
Есть куча инстанций, куда он может обратиться.
Что за херня, а?
Джек спит.
Интересно, а Джек его чувствует? Слышит? И если да, то легче ли ему от того, что он чувствует? И что лучше — быть для него нормальным или перестать держать себя в руках?
Неизвестно.
Впрочем, ни о каком контроле сейчас речь все равно не идет. Гейб с трудом одевается — с помощью врача, — с трудом выбирается из медблока в коридор, оттуда — на улицу, прижимая к груди бумаги, а потом вокруг него оказывается как-то слишком много народу.
Ему что-то говорят, но он не понимает, что именно. Его куда-то ведут, и он идет и словно наблюдает за собой со стороны. В это состояние — я не здесь, точнее, не совсем здесь, — его затягивает постепенно и все равно как-то резко, и выбраться из него не выходит, как Гейб ни пытается.
Он ест то, что ему приносят, медленно поднося ко рту вилку, с которой падает рис, что ли.
Пьет, с трудом глотая.
Бьет Солеи по роже, когда тот пристраивается сбоку и лапает Гейба за задницу. Это единственное, что у него получается нормально.
Кивает в ответ на вопросы, не осознавая их смысла.
Плачет, вспомнив о каких-нибудь мелочах, вроде того, как Джек хватал его руку и целовал пальцы, пока они ехали от того обрыва до отеля.
Это не его слезы. Они ненастоящие, но окружающие об этом не знают.
А потом его отпускает.
Наверное, со стороны это выглядит странно, но Гейб в одно мгновение начинает нормально соображать и давится собственной истерикой, как слишком большим куском бургера. Захлебывается ею, закашливается и с некоторым изумлением дослушивает проникновенную речь Лены и Колина о том, что гибель Джека — это счастье. Что теперь-то Гейба оставят в покое гормоны, и через полгодика он сможет вернуться в армию, сведя позорную метку и забыв о «своем сраном альфе» как о страшном сне.
Если бы Джек в самом деле был мертв, то Гейб просто поубивал бы их всех.
Но Джек жив.
И просыпается.
Гейба даже хватает на то, чтобы выставить из комнаты команду, и лишь потом он сосредоточивается на том, что доносится откуда-то из дикого далека.
Боль. Нереальная, выламывающая кости боль по всему телу, свинцовая, тяжелая, жуткая.
Она растекается от метки, и то, что Гейб понимает, что это не ему больно, не делает ее меньше.
Джеку плохо — так плохо, что он мечтает умереть.
Нет. Нет, нельзя, нельзя, слышишь?
Держись, пожалуйста, держись.
Я тебя найду, ты только доживи до этого момента.
Больно-больно-больно…
Это пройдет.
О господи.
Отпускает его, когда приходит холод.
Он лучше, чем боль, ненамного, но лучше.
Гейб выпускает из зубов до крови прокушенную губу и снова тащится под душ, смывать ледяной пот.
Страница 44 из 70
