Бабушка моя, Александра Дементьевна, — удивительный человек, по крайней мере, для меня. До сих пор с легким налетом грусти вспоминаю ее колыбельные, которые она пела для меня своим красивым грудным голосом; волшебные сказки про жар-птицу и серого волка, про царевну-лебедя и принца-лягушонка.
Добавить в моё избранное
6 мин, 22 сек 4762
Они прожили с бабушкой хоть и недолгое, но счастливое время, заботясь друг о друге. Бабушка моя жива, но ходит уже с трудом: болят ноги.
Недавно я была у нее в гостях, мы пили чай и вспоминали былое. Неожиданно для себя, я спросила у бабули, что же случилось с портретом, и почему это так тщательно умалчивалось? На что она рассказала мне историю, которая повергла меня в состояние тихих мурашек, заставила уважать бабушку еще больше и открыла глаза на многие вещи, столь недостижимые для детского мозга.
«Смысла скрывать от тебя правду я не вижу. Ты уже взрослый человек. И, раз спрашиваешь, я отвечу. Я очень сильно любила твоего деда, но и боялась не меньше. Он был очень суровый и ревнивый, а когда выпивал, вообще с катушек слетал: все ему мерещилось, что на меня не так смотрят мужики, или я глазки строю. Грозился убить, если поймает на измене. Да какая там измена? Любила я его, потому и прощала. Долгой мне с ним жизнь показалась… Поэтому, когда он умер, не знала я, то ли радоваться, то ли плакать… Долго жила одна, не решалась к себе никого подпустить. А потом, видишь, Анатолий появился. Хороший он был человек, работящий. А мне ой как тяжело было одной хозяйство тащить. Вот и приняла я его ухаживания. Да только после этого Василий вернулся…» — она умолкла и посмотрела в окно за моей спиной. Я вздрогнула и обернулась: позади никого не было.«Бабуль, да ведь больше пятнадцати лет прошло. Разве ж такое бывает?» — я вновь повернулась к бабушке.«Выходит, бывает. Сначала он являлся только во снах, грозил пальцем, обещал забрать меня с собой, если чужого мужика не выгоню. Потом стала замечать, что одежда его по утрам смята и разбросана, будто копался в ней кто. Я уж и углы все святой водой окропила, и со свечкой весь дом обошла. А однажды посмотрела на фотопортрет и обомлела: лицо-то у Васьки поменялось! Злое такое, брови нахмурены, губы сжаты до невозможности. Смотрит, будто упрекает в чем-то. И с каждым днем все злее и злее. Ну я и решилась, пока он свою угрозу не выполнил. Память-то, конечно, оно хорошо, но больно уж злая какая-то… Собрала его вещи в узелок, отрезала от портрета половину с его лицом и туда же положила. А узелок-то содрогается, будто живой! Я быстрей за порог, да за дорогу побежала. Выкопала ямку, сверток положила, закопала и перекрестилась. Развернулась — и бегом домой. Слышу: сзади стоны, всхлипы, рыдает кто-то горько, да в ухо сзади кто-то шепчет. Хватило сил и ума не оглянуться. Зашла в дом — и смолкло все. Я потом только Лене (маме моей — авт.) рассказала про это. Поэтому она тебя и пускать потом сюда не хотела. Вот какова была его ревность — даже оттуда достать хотел. Да я и сама хороша: вещи покойников вообще дома хранить нельзя, но мне было жалко от памятных вещей избавляться. А память… Память-то, она тут остается навсегда» — и бабушка положила руку на сердце…
Недавно я была у нее в гостях, мы пили чай и вспоминали былое. Неожиданно для себя, я спросила у бабули, что же случилось с портретом, и почему это так тщательно умалчивалось? На что она рассказала мне историю, которая повергла меня в состояние тихих мурашек, заставила уважать бабушку еще больше и открыла глаза на многие вещи, столь недостижимые для детского мозга.
«Смысла скрывать от тебя правду я не вижу. Ты уже взрослый человек. И, раз спрашиваешь, я отвечу. Я очень сильно любила твоего деда, но и боялась не меньше. Он был очень суровый и ревнивый, а когда выпивал, вообще с катушек слетал: все ему мерещилось, что на меня не так смотрят мужики, или я глазки строю. Грозился убить, если поймает на измене. Да какая там измена? Любила я его, потому и прощала. Долгой мне с ним жизнь показалась… Поэтому, когда он умер, не знала я, то ли радоваться, то ли плакать… Долго жила одна, не решалась к себе никого подпустить. А потом, видишь, Анатолий появился. Хороший он был человек, работящий. А мне ой как тяжело было одной хозяйство тащить. Вот и приняла я его ухаживания. Да только после этого Василий вернулся…» — она умолкла и посмотрела в окно за моей спиной. Я вздрогнула и обернулась: позади никого не было.«Бабуль, да ведь больше пятнадцати лет прошло. Разве ж такое бывает?» — я вновь повернулась к бабушке.«Выходит, бывает. Сначала он являлся только во снах, грозил пальцем, обещал забрать меня с собой, если чужого мужика не выгоню. Потом стала замечать, что одежда его по утрам смята и разбросана, будто копался в ней кто. Я уж и углы все святой водой окропила, и со свечкой весь дом обошла. А однажды посмотрела на фотопортрет и обомлела: лицо-то у Васьки поменялось! Злое такое, брови нахмурены, губы сжаты до невозможности. Смотрит, будто упрекает в чем-то. И с каждым днем все злее и злее. Ну я и решилась, пока он свою угрозу не выполнил. Память-то, конечно, оно хорошо, но больно уж злая какая-то… Собрала его вещи в узелок, отрезала от портрета половину с его лицом и туда же положила. А узелок-то содрогается, будто живой! Я быстрей за порог, да за дорогу побежала. Выкопала ямку, сверток положила, закопала и перекрестилась. Развернулась — и бегом домой. Слышу: сзади стоны, всхлипы, рыдает кто-то горько, да в ухо сзади кто-то шепчет. Хватило сил и ума не оглянуться. Зашла в дом — и смолкло все. Я потом только Лене (маме моей — авт.) рассказала про это. Поэтому она тебя и пускать потом сюда не хотела. Вот какова была его ревность — даже оттуда достать хотел. Да я и сама хороша: вещи покойников вообще дома хранить нельзя, но мне было жалко от памятных вещей избавляться. А память… Память-то, она тут остается навсегда» — и бабушка положила руку на сердце…
Страница 2 из 2
