Рождение маньяка

Автомат висел на шее, солнце обжигало лицо и кисти рук, лежащих на раскаленном, пахнущем оружейной смазкой железе. Я быстро поднимался по тропинке идущей сквозь урочище на горную гряду, в весенней растительности раскрашенной великолепием горных цветов, жужжали насекомые, навязчиво кусая потное лицо, парило, от небольшого затоптанного животными озерка, пахло навозом и буйволиной мочой. Осыпь известняковых камушков обожгла страхом, кто-то поднимался по тропинке, кто-то или что-то, прятаться было некуда, урочище как на ладони, я снял АКМ с предохранителя, чуть повел дулом вперед, а он выскочил на меня, неожиданно, с рюкзаком из-под гранатометных выстрелов, с автоматом на шее, время остановилось, и я видел, как струйки пота чертят бороздки по его обожженным солнцем, грязным щекам и теряются в бороде. Видел глаза, расширяющиеся, с остановившимися зрачками, я прыгнул, как тогда, в лифте, бросился вперед, ударил скошенным срезом пламегасителя куда-то в живот и когда дуло автомата врезалось в «лифчик» разгрузки — нажал на спуск. Пули входили в диафрагму, он обвис на автомате, а спина расцветала вырванными кусками человеческой плоти, раздробленный позвоночник, пробитые легкие, сердце, печень, желудок… Он по инерции стал заваливаться на меня, сверху послышались крики, завязался бой между догонявшим меня отрядом и противником, попав под перекрестный огонь я упал, прикрываясь трупом… Он умирал, глядя мне в глаза, темная кровь булькала и текла из его рта мне в лицо, умерев практически мгновенно, он подарил мне последний танец, агонизирующего человеческого тела, его кровь заливала мне лицо, его глаза стекленели, слов не было… Это был не человек, а кусок искромсанного мяса, в обмен на свою жизнь, оставивший мне мою. Это был честный обмен…

Мирная жизнь. Знаете, была трудно. Но. Я завел семью, детей. Не пью и не курю до сих пор, все, что происходит со мной, происходит исключительно в трезвом уме и здравой памяти. Была нужда, из нужды появилась ферма. Забивать приходилось мне. Хладнокровно, спокойно, причиняя как можно меньше страданий животным. Одним движением я валил козу на бок, сбоку подхватывая ноги и толкая плечом в бок, выхватывал Ka-Bar из ножен и перерезал горло, бывало по густой шерсти лезвие лишь слегка разрезало горло, я разворачивал лезвие и протыкал горло от позвоночника наружу, прижав агонизирующее животное к земле, каждый раз я видел его глаза, того бородача, казалось прямоугольные козьи зрачки расширялись, превращаясь в человеческие, я вглядывался в них, ища ответа на вопрос, что он мог мне тогда сказать? Там на вершине урочища.

А знаете, я понял, что самое важное в ноже, чувствовать ощущение — опережать им удар, стремясь получить то самое чувство рассекаемой клинком плоти, какие-то доли секунды, жертва еще жива, но, уже мертва и ты подсознательно чувствуешь, как сталь рассекает от сонной артерии трахею, мышцы, сухожилия, серрейтор скоблит по позвоночному столбу, жертва не понимает случившегося, но уже окончательно и бесповоротно мертва…

А еще я чувствую их. Кого? Людей, кто осмелился перешагнуть черту, в их облике что-то есть, звериное, невысказанное, жесткое. Я вижу их в толпе, охотящихся, они цепляют меня неожиданным блеском глаз, на какое-то мгновение, я понимаю, что и они видят меня, маленькая искорка проскальзывает, как опознание «свой-чужой» и… мы расходимся, растворяемся в толпе, сливаемся с деловым потоком повседневной жизни.

Чужие ли они мне? Я не знаю до сих пор. Это есть во мне, это я, но, где-то глубоко внутри, и каким будет продолжение этой истории, я не знаю…