Самообман

Город. Затхлое стойбище бездушных зданий. Мы перемещаемся тенями, переулками и неприглядными пустырями, мы прячемся от зорких глаз города, фонарей и луны. Мы как два астронавта, сцепленных одним воздушным шлангом, дышащих одним воздухом в безвоздушном пространстве бесприютного дикого космоса. Звезды наши — косые капли дождя, планеты наши — сомлевшие во тьме высотки, космос наш — неприветливая сырая полночь. Инна с присущей ей удалью гонит доску, уверенно преодолевает все препятствия, я стараюсь не отставать. Когда мы по неосторожности влетаем в свет фонаря, я вижу, что задумка с одеждой вполне себя оправдала — Иннин силуэт приобрел мужскую прямоту и угловатость, стал действительно похож на фигуру (как она выразилась) субтильненького юноши.

И вот он — нужный нам дом. Типичный многоподъездный муравейник. Абсурдное королевство закрытости и барьеров: дверь в подъезд, дверь в лифт, дверь в блок, дверь в квартиру. И ради чего? Ведь за всеми преградами чаще всего — гнездо загубленных рутиной душ, где озлобленности и грязных секретов — через край. Чего ради они возвращаются изо дня в день в свои норы? Какой неведомый механизм подавляет их сознание, ослепляет, превращая в кротов, что всю жизнь бессмысленно ковыряются в непроглядной, но благостной тьме, неспособные заглянуть за ее пределы?

Инна кивает на соседнюю дверь подъезда и шепотом говорит:

— Пойдем по лестницам.

Молчаливо соглашаюсь.

Проходим к лестничным площадкам. Первый этаж, второй, третий, четвертый… Поднимаемся тихо, но быстро, как кошки. На седьмом этаже Инна открывает дверь на общий балкон, и через него мы попадаем на лифтовую площадку. Проклятие, сколько ж дверей в этих домах. Я уже порядком утомился от этой пошлой и несуразной анфилады… Ох, нет: впереди еще одна дверь — в блок.

— Сюда, — едва слышно шепчет Инна, подходя к ней.

И в эту секунду из-за угла нам навстречу выходит молодой человек с логотипом курьерской доставки на плече.

— Простите… — слетает с его бледных губ.

Я хватаю его, тяну на себя, зажав лицо ладонью, лишив возможности видеть, говорить и дышать. Оттаскиваю к стене, невзирая на жалкое, безнадежное сопротивление, прикладываю другую ладонь к его затылку сзади — и с размаху головой в угол. Он еще жив, брыкается, истекает кровью, тщетно цепляется за жизнь. Тогда я бью его головой об угол во второй раз. Брыкается меньше. Третий удар ставит точку в его существовании, неуемная любовь к жизни разрешается в растекающиеся по полу склизкие внутренности его черепа. К счастью, не на моей одежде.

Инна подбегает ко мне.

— Не успел достать оружие.

— Я пожимаю плечами.

— Все нормально.

Похоже, она не слишком противится таким мерам.

И вот мы у двери заветной квартиры. Судилище вот-вот свершится. В морально-этической парадигме Инны, разумеется. Это мне — плевое дело, а она переживет великую инициацию.

Стоя у двери, она напоминает мне:

— Говорим тихо и только если что-то пойдет не так, ясно? Иначе — жестами.

Она права: пьяное ничтожество, чей поступок обличил всю прелесть нашей судебной системы, очевидно, на достаток не жалуется, и велика вероятность, что квартира его дочери напичкана камерами и прочими средствами наблюдения.

Мы натягиваем балаклавы, достаем пистолеты, накручиваем глушители. Инна погружает дубликат ключа в замочную скважину (и откуда только достала… Дверь открывается.

Вошли! Осмотрелись! Чисто!

В прихожей никого. Кухня едва освещена бледной лампой вытяжки, из ванной доносится плеск воды и тихое пение, в гостиной работает телевизор, спальня наглухо закрыта. Инна жестом указывает: разделяемся. Я захожу в гостиную (на удивление скромно обставленную). Худосочный белобрысый парень по-турецки сидит перед большим телевизором. Он неподвижен и бледен — словно застывший во времени манекен, и меня посещает мысль: а не мертв ли он уже? И не подстава ли это? Навожу пистолет. Глухой хлопок разрешает все вопросы. Бездыханное тело падает на пол со свинцом в голове. Выхожу из гостиной еще до того, как содержимое его черепа набегает в большую зловонную лужу.

В это время Инна проходит в ванную комнату. Слышу шелест отдернутой шторки для ванны. Тихий крик молодой женщины обрывает череда хлопков. А потом — проклятия, рычание, треск плитки. Я мгновенно забегаю в ванную. Кругом окровавленные осколки кафеля, у края ванны — кокон из побагровевшей гидрофобной ткани, некогда бывшей шторкой. Из-под кокона за край ванны перевесилась женская голова. Инна выхватывает у меня пистолет.

Последний выстрел, последняя конвульсия, лужа крови на полу заглушает звон последней гильзы.

— Эта дрянь заклинила!

— Ну да, глушитель-то утяжеляет затвор. Один меткий выстрел был бы идеальным, но кто же знал. Ладно, — говорю еще тише, — пошли отсюда.

Мы покидаем квартиру.

До склада добираемся тем же путем — так же скитаясь по теням и увиливая от зоркого ока луны.

— И как оно тебе, отнимать жизнь?

— Да никак. Жить — вообще аморально.

— А хорошо жить — еще аморальнее, — завершаю я.

— Именно так. Именно хорошая жизнь ее папаши и довела ее до такого.